— О чем думали тогда эти дураки Гракхи и этот идиот Друз, когда они решили поднять город, чтобы поделить поля между плебеями, я поистине не понимаю, — сказал Кай Антоний. — Ведь они не думали вовсе о бедных патрициях!.. Кто, кто беднее нас, присужденных видеть, как доходы с наших имений пожираются ненасытной жадностью банкиров? Под предлогом получения процентов с денег, которые они нам ссудили, они налагают арест на наши доходы еще раньше, чем приходит сроки уплаты долгов.
— Кто беднее нас, осужденных скупостью бесчеловечных отцов и силою всемогущих законов проводить лучшие годы нашей юности в бедности, томясь неосуществимыми желаниями?.. — добавил Луций Бестия, оскалив зубы и судорожно сжимая чашу, только что им опорожненную.
— Кто беднее нас, в насмешку рожденных патрициями и только лишь благодаря званию своему пользующихся уважением простонародья? — заметил с выражением глубокой грусти Лентул Сура.
— Оборванцы в тогах, вот кто мы!
— Лишенные ценза, одетые в пурпур!
— Угнетенные и нищие, которым нет места на пиру богатой римской республики!
— Смерть ростовщикам и банкирам!
— В ад все законы двенадцати таблиц!
— И преторианский эдикт!..
— К Эребу отцовскую власть!
— Да ударит всемогущая молния Юпитера Громовержца в Сенат и испепелит его!
— Но пусть Юпитер сперва предупредит меня об этом, чтобы я мог отсутствовать в этот день! — пробормотал совершенно опьяневший Курион.
Взрыв хохота раздался вслед за этим мудрым замечанием пьяницы и положил конец проклятиям и брани.
В этот момент вошедший в столовую раб приблизился к хозяину дома и прошептал ему несколько слов на ухо.
— А, клянусь богами ада!.. — воскликнул громким голосом, с выражением радости Катилина. — Наконец! Введите сейчас же его и приведенную им с собою тень.
Раб поклонился и уже собрался уходить, но Катилина задержал его и прибавил:
— Окажите им полное уважение. Обмойте им ноги, вытрите их мазями и дайте им обеденную одежду и венки. И раб, снова поклонившись, вышел. Затем Катилина крикнул триклиниарху:
— Эпафор, сейчас же освободи стол от остатков пиршества и приготовь две скамьи против главного ложа для двух друзей, которых я ожидаю; очисти эту комнату от мимов, музыкантов и рабов и приготовь тем временем в соседней комнате все для веселого, приятного и продолжительного пира.
В то время, как столовую убирали, гости молча распивали пятидесятилетнее фалернское, пенившееся в серебряных чашах, и ожидали с нетерпением и с нескрываемым выражением любопытства появления гостей. Они скоро вошли в сопровождении раба, одетые в обеденные белые тоги, в венках из роз на головах.
Это были Спартак и Крикс.
— Да будет покровительство богов над этим домом и его благородными гостями! — сказал Спартак, входя в комнату.
— Привет всем! — прибавил Крикс.
— Честь и слава тебе, храбрейший Спартак, и твоему другу! — ответил Катилина, поднявшись навстречу рудиарию и гладиатору. И, взяв Спартака за руку, он усадил его на ложе, которое сам раньше занимал; усадив Крикса на одну из только что поставленных против почетного ложа скамеек, Катилина уселся на другой рядом с ним.
— Итак, Спартак, ты не пожелал провести этот вечер за моим столом вместе с благородными и храбрыми юношами? — и при этом он указал на гостей — Не пожелал?
— Я не мог, Катилина, и я об этом тебя предупредил, если только твой остиарий был аккуратен в исполнении данного ему мною поручения придти ко мне!
— Да, я был предупрежден о том, что ты не можешь мне на ужин..
— И ты не знал причины, сообщить которую я не мог, не доверяя скромности остиария. Мне понадобилось пойти в одну харчевню, посещаемую гладиаторами, чтобы встретиться там с людьми, имеющими большое влияние на этих несчастных.
— Итак, — спросил вдруг несколько насмешливым тоном Луций Бестия, — итак, мы гладиаторы, думаем о споем освобождении, толкуем о своих правах и готовимся поддерживать эти права с мечом в руках?
Лицо Спартака вспыхнуло, и он, ударив кулаком по столу, порывисто привстал и воскликнул:
— Да, конечно, клянусь всеми молниями Юпитера, пусть… Внезапно прервав самого себя, сдержавшись и переменив тон, он продолжал спокойно:
— Пусть дадут согласие на это высшие боги и вы, благородные патриции, и мы возьмемся за оружие ради, свободы угнетенных!
— Этот гладиатор мычит, как бык, — пробормотал Курион, начавший дремать и склонявший лысый череп то на правое, то на левое плечо.
— Такое высокомерие подстать Луцию Корнелию Сулле Счастливому, диктатору, — прибавил Кай Антоний.
Катилина, предвидевший, до чего могут довести эту беседу насмешки гостей, поднялся с места и сказал так:
