– Нет, я не… то есть я хочу сказать, да, я знаю, что это относится к «Страстям Христовым», – запинаясь, произнесла Рейчел. – Но не думала, что это касается и простых постановок для детей.
Священник вздернул подбородок.
– Вы провели здесь всю жизнь и тем не менее не знаете этого? Вы ошибаетесь. Война не повод для того, чтобы не согласовывать свои действия с общепринятым курсом.
– Это всего лишь небольшая пьеса, – защищалась Рейчел. – По-моему, дети отлично с ней справились, не так ли?
В дискуссию вмешался курат Бауэр.
– Дети были просто великолепны, фрау Гартман. Мы очень признательны вам за вашу прекрасную работу. – Он взглянул на мрачного отца Оберлангера. – Пожалуйста, простите меня, отче. Мне самому следовало обсудить с вами текст. Я не подумал об этом.
– Не думать опасно, – предостерег его отец Оберлангер, – особенно в наше время. Вы наверняка заметили нашего гостя из гестапо?
– Да, отче, – к глубокому огорчению Рейчел, смиренно отвечал курат Бауэр. – Больше подобного не случится.
– Я возлагаю ответственность на вас, курат Бауэр.
– Да, отче.
Рейчел дождалась, когда пожилой священник отойдет.
– Почему вы заглядывали ему в рот? Вы же знаете, что пьесу сыграли отлично. Родители довольны! В чем проблема?
– Его проблемой, – прошептал курат Бауэр, – является агент гестапо, который что-то быстро и небрежно писал, сидя в последнем ряду. И Максимилиан дежурит за дверью не из любви к Церкви. Он – официальный осведомитель, а гитлерюгенд – это вам не ваши американские бойскауты.
Рейчел отмахнулась от слов курата.
– Максимилиан – безопасный лунатик. А на что гестапо может пожаловаться? Это же деревня «Страстей Христовых». Пьесы об Иисусе – это нормально, не…
– На все, что касается наших духовных потребностей и не является служением рейху, например, если мы считаем Спасителем кого-то, кроме Гитлера, смотрят неодобрительно.
Курат Бауэр и Рейчел взглянули на дверной проем, в спину удаляющегося агента.
– Мы должны быть осторожны, очень осторожны.
Настроение было испорчено. Рейчел механически улыбалась родителям, которые подходили ее поблагодарить, и детям, которые тянули ручки, чтобы обнять ее на прощание.
Она написала пьесу из самых лучших побуждений. Рейчел верила, что местным властям пьеса понравится и что она заслужит их одобрение. А теперь, когда ее отчитали за то, что она впервые на своей памяти совершила по-настоящему хороший поступок – поделилась, как умела, тем, что знала, – Рейчел казалось, будто она получила пощечину.
И где Джейсон? Рейчел знала, что он в Обераммергау, берет интервью. Она была уверена, что он слышал о постановке и обязательно придет, а потом найдет предлог посетить бабушку Хильду как-нибудь вечером после комендантского часа. Рейчел хотела, чтобы он увидел, на что она способна, – девушка надеялась, что это успокоит его невысказанную тревогу о ее напичканной евгеникой душе. Но Джейсон не пришел.
Когда класс опустел, Рейчел сложила в сумку тексты и стала собирать мелкий реквизит на хранение, швыряя его в коробку с большей силой, чем было необходимо. Она вытерла непрошеные слезы.
– Фрау Гартман! – В дверях стоял Максимилиан, спрятав руки за спину. – Вы плачете? – Он в одно мгновение пересек класс и оказался рядом с ней.
– Нет! – Рейчел сморгнула слезы и вытерла лицо. – Что-то в глаз попало. Со мной все в порядке.
Максимилиан достал из кармана носовой платок.
– Пожалуйста, позвольте мне.
Рейчел смущенно улыбнулась, пытаясь решить, как в такой ситуации повела бы себя Лия. Изображала бы смирение? Благодарность? Повела бы себя чопорно? Рейчел все не могла решить и позволила подростку смахнуть остатки слез.
– Вот так! Лучше?
– Да, – шмыгнула она носом. – Спасибо. – Рейчел отвернулась, но Максимилиан позволил себе еще одну вольность и схватил ее за руку.
– Возможно, это поднимет вам настроение. – Он протянул ей прекрасный букет оранжерейных цветов с легким ароматом. – Я сам их вырастил.
– Какие они красивые, Макс!
Рейчел восхищалась от чистого сердца. Она уже давно не видела цветов, а когда ей последний раз дарили букет, и вовсе забыла.
Максимилиан улыбнулся.
– Макс… Мне нравится. Всегда зовите меня Максом.
Рейчел покраснела, осознав, что ее выдала склонность к уменьшительным именам.
– Это имя тебе подходит.
Он шагнул ближе.
– Я слышал, что говорил священник. Его претензии необоснованны.
– Ты видел пьесу?
– Нет, простите. Не видел. Я дежурил в коридоре. Но уверен: все, чем вы занимаетесь, безукоризненно. Вы столько делаете для детей: занимаетесь с ними музыкой, пением, актерским мастерством. Священник должен быть благодарен вам. Ему не следует в вас сомневаться. – Подросток спрятал платок в карман. – Я обязательно сверю свой график дежурств с тем, когда в следующий раз будет выступать ваш класс. Больше я не пропущу.
От его праведного возмущения сердце Рейчел смягчилось, хотя она прекрасно понимала, что он всего лишь мальчик, обожающий учителя.
– Как мило с твоей стороны, Макс. – Она коснулась его лица, как делала это Лия, когда Амели особенно старалась ей угодить. – С нетерпением буду ждать.
