Сесть снова в самолет и расстаться с названой сестрой, которую Рейчел полюбила ничуть не меньше, чем родную, оказалось куда труднее, чем ей казалось раньше. Ривка вместе с ней пряталась на чердаке в бабушкином доме и своими глазами видела, как резко менялась жизнь Рейчел. Они вместе перешли через Альпы и на лыжах добрались до Швейцарии. Вместе торговались и упрашивали взять их на два свободных места в дребезжащем переполненном автобусе, который раз в неделю ходил через Южную Францию, где не было оккупантов[59], в Барселону. Там они обе вскочили на ходу в поезд, шедший из Барселоны в Мадрид, и наконец-то добрались до Лиссабона. И вместе же им чудом удалось сесть в Лиссабоне на пароход, доставивший их в Нью-Йорк, где пришлось повоевать за право легально остаться в Америке.
В этой подлинной истории, более удивительной, чем то, о чем пишут в книгах, Ривка на протяжении пяти лет боролась и пробивалась к сердцу Иисуса – Иешуа, Мессии, Спасителя. В юности ни одна из них и помыслить не могла о таком пути, он сделал их совершенно иными, чем прежде.
В Мюнхене, ступив на немецкую землю, Рейчел не могла сдержать дрожь, но рядом с ней стоял Джейсон, обнимал ее за плечи, ласково гладил по спине.
В поезде, идущем до Обераммергау, на Рейчел нахлынули воспоминания, но и тревога о будущем ее не покидала. Каково будет снова увидеться с Амели? Сумеет ли она узнать ее? Ни бабушка, ни Лия, ни Фридрих не написали им ни слова, пока не прошло полгода после того, как в Европе отгремела война. Джейсон и Рейчел, которые теперь уже были вместе и смогли пожениться, сразу же отправили им посылки с гуманитарной помощью. В каждой посылке – а отправляли их ежемесячно – были баночка кофе, баночка чая и четыре шоколадки, завернутые в одежду или вложенные в пару обуви для того или иного члена семьи. Иногда посылки добирались до адресатов.
Совсем недавно бабушка написала, что Амели выросла и превратилась в красавицу, к тому же была очень талантлива: она стала одной из лучших портних во всем городе и подавала большие надежды. Она была теперь так не похожа на малыша с фотографии «Баварская Мадонна с ребенком», что бабушка уверена: Рейчел ее просто не узнает. Никто в городке не сомневается в происхождении Амели. Никто, кроме Генриха Гельфмана, того самого, что учился у Фридриха резьбе по дереву. Когда-то он увидел Амели, еще совсем маленькую, нуждавшуюся в защите и покровительстве, и с той самой минуты навсегда стал ее верным рыцарем.
За годы бомбежек многие стали плохо слышать, а то и вовсе оглохли – на войне без жертв не бывает. Бабушка объясняла всем любопытствующим, что девочка осиротела. Та немолодая женщина, которая жила в Штелле и привезла малышку сюда, приходилась бабушке дальней родственницей. Во время очередной бомбежки она куда-то пропала. Вот Фридрих и Лия Гартман и удочерили малышку – а как же иначе?
Ступая по немецкой земле, Рейчел хорошо понимала, что призраки прошлого стоят перед глазами не у нее одной. Она чувствовала, как напряженно шагает рядом Джейсон, как крепко он сжимает ее руку, видела его решительно сжатые губы. Джейсон уехал из Берлина в 1941 году и потом до конца войны работал в Лондоне. С тех пор он ни разу не видел Дитриха Бонхёффера и не получал от него вестей. От коллег Джейсон узнал, что его друг был арестован в 1943 году. Когда же произошло неудачное покушение на Гитлера и стала известна роль Дитриха в заговоре, его обвинили в государственной измене. После долгих месяцев следствия – и уже незадолго до окончания войны – Дитриха перевели из концлагеря Бухенвальд в Шенберг. В воскресенье, через неделю после Пасхи, едва он провел службу для своих сокамерников, гестаповцы перевезли его во Флоссенбург. Еще через два дня, на рассвете, Дитриха повесили. Перед смертью он успел сказать несколько слов, в том числе стала известна такая фраза: «Это конец, но для меня – лишь начало жизни».
Почти спустя год после войны Джейсон узнал через Красный Крест, что курата Бауэра приговорили к каторжным работам в Заксенхаузене – концлагере в предместье Ораниенбурга. На Рождество 1942 года одного юного еврея осудили на смерть: он украл пайку хлеба. Бауэр настоял на том, чтобы вместо осужденного расстреляли его самого. Курат встал перед расстрельной командой без повязки на глазах и громко молился за души солдат, уже вскинувших винтовки к плечу и взявших его на прицел. Впрочем, мальчишку-еврея все равно расстреляли.
Сколько утрат, сколько горя! Рейчел не была уверена в том, что сумеет жить в Германии с таким грузом на душе. Хорошо хоть, призрак отца перестал ее преследовать. И еще: она больше не испытывала страха перед Институтом и Герхардом Шликом.
