— Я собирался сделать это за тебя, — говорит он. Низкий, рокочущий звук его голоса бросает
меня в дрожь.
Он одет в черный пуловер с длинными рукавами, который заканчивается чуть выше джинс, низко
сидящих на его талии. Я же надела черный свитер с высоким воротом и тоже синие джинсы. Я
усмехаюсь, скользя глазами по его одежде и останавливаясь на его сильной линии челюсти и
спутанных волосах.
— Сегодня вечером мы на одной волне, — говорю я, жестикулируя на наши соответствующие
одеяние.
Он дарит мне жесткую улыбку.
— Это было бы хорошей переменой.
Я изучаю его и задаюсь вопросом, сказал ли ему Майлз правду о Чаде и не состоявшемся
выпускном. Если это так, то думаю, что он поубавит отношение.
Я забираюсь в грузовик и позволяю ему закрыть за мной дверь, чувствуя себя слишком усталой, чтобы играть с ним в «Угадай-ка моё переменчивое настроение» сегодня вечером.
— Ты знаешь, кто такой Десмонд? — спрашиваю я, как только мы двигаемся.
— Барабанщик. Он раньше ходил в нашу школу. Думаю, что его отчислили.
После этого поездка продолжается в тишине. Я поворачиваюсь, чтобы понаблюдать, как центр
города мелькает за окном.
— Сегодня меня много спрашивали о моем пропавшем гипсе, — говорит он, заставив мои глаза
приземлиться на его подтянутое предплечье.
— И что ты сказал? — я позволяю глазам переместиться на его удивительное лицо, настолько
красивое в профиле.
Он поглядывает на меня.
— То, что врачи попутали, и она не была сломана.
— Как ты избавился от гипса?
— Я воспользовался отцовскими электроприборами, в основном циркулярной пилой. Лиам помог
мне.
От волнения у меня расширяются глаза, что он использовал пилу на себе, но его превосходно
выглядящие руки остановили меня от комментария.
Его рука сжимается и разжимается на руле.
— Я могу кое о чём спросить тебя?
Я сразу же напряглась. Когда он спрашивает разрешения задать вопрос - плохой знак. Несмотря на
моё беспокойство, я киваю.
— На что похоже, когда ты исцеляешь кого-то? Это причиняет боль?
Узел сформировался в моем животе. После израсходования моей жизни, не говоря ни с кем кроме
моей матери, появляется неприятное ощущение, и не хочется говорить об этом сейчас. Но
слишком поздно, чтобы повернуть время вспять. Он уже знает мою тайну, а я его. В глубине души
я рада. Больше не могу в одиночку тягаться с этим, и, по некоторым причинам, я доверяю Лукасу, даже если не уверена, что смогу доверить ему сердце.
— Боль не заживает, — наконец отвечаю я.
Он морщит лоб, пока пытается долго смотреть на меня.
— Когда ты нашёл меня на лестнице в тот день, я просто задела кого-то, кто был довольно-таки в
плохой форме. Думаю, что это, мог быть тот студент, Дерек. Потому что я не использовала свою
силу, чтобы помочь ему, и, держала её в себе, и почувствовала себя плохо.
— Плохо? Да ты тряслась как осиновый лист и едва могла стоять на ногах, — подчеркивает он.
Я киваю головой.
— Такое происходит каждый раз, когда ты не исцеляешь больного человека, с которым
контактируешь? — его недоверчивый вопрос понятен. Я не могла бы жить своей жизнью, если бы
оно именно так работало.
— Я не подцепляю все болезни. Если чья-то болезнь не прогрессировала достаточно, чтобы
затронуть их здоровье, то я не почувствую его. Но если я рядом с реальным больным человеком, тем, кто страдает, такое может произойти, если ослаблю бдительность. Я знаю, как это
блокировать большую часть времени так, чтобы я не стала наполненной или переполненной. Но
когда я расстроена или в напряжённом состоянии, то штуки могут иногда и проникнуть в меня.
Он с минуту моргает, словно что-то обрабатывает.
— Иисусе, вот почему Крис был покрыт кровью той ночью, но парамедики так и не смогли найти
царапинки на нем. Ты оттащила его через дорогу подальше от машины, и излечила его.
— Это было непреднамеренно, но да, я исцелила.
Он проводит рукой по щеке и смотрит на меня. Я могу ощутить его нерешительность.
— Что? — спрашиваю я.
— Почему ты не помогла Грэйди? Он был в намного худшей форме, чем Крис.
Я едва ли понимаю свои собственные способности. Трудно найти правильные слова, чтобы
объяснить ему.
— Есть правила, — говорю я.
Он продолжает поглядывать на меня, пока ведёт машину, ожидая от меня разъяснений.
— Правило номер один, не трахайся со смертью.
Лукас выпучил глаза, на сей раз, смотря на меня слишком долго, и вырулил в последнюю минуту, чтобы остаться на дороге. Он выругался себе под нос и свернул на обочину, остановив грузовик у
парка.
— Нам нужно попасть на репетицию, — протестую я, многозначительно глянув на часы
приборной панели.
— Есть время, — Лукас поворачивается к мне лицом, — Что ты имеешь в виду под «не трахайся со
смертью»?
Мои ладони начинают потеть от его полного внимания. Я ёрзаю на месте.
— Я не исцеляю никого, кому предназначено умереть, потому что смерть неизбежна. Я не могу
попытаться полностью изменить это.
— Почему? Что произошло бы? Они умерли бы в любом случае?
— Нет. Я могу спасти их, но смерть найдет кого-то ещё близкого к ним, обычно члена семьи,
кровного родственника. Я видела, что это произошло с моей мамой, и затем моя бабушка тоже об
