Рассказ Владимира Добрякова «Спасатель» был опубликован в газете «Коммуна» 16 сентября 2008 года. Аннотация: сегодня сорок дней как не стало известного воронежского детского писателя Владимира Добрякова. «Коммуна» представляет своим читателям последний рассказ писателя, который ещё не публиковался.
Она сидела, уронив лицо на руки. Волосы каштановыми кольцами укрыли и руки, и лицо, и едва тронутые загаром плечи. Звонка она не ждала. Она ничего не ждала. Уже минут десять сидела в этой позе горестного отчаяния. В ушах всё ещё звучали злые слова матери: «Он, видишь, не знает! Он, видишь, не при чём!.. Обрюхатить девочку — это он быстро сообразит! Ну, я ему скажу! Напомню про Уголовный кодекс!..»
Надо было встать в передней. Не пустить. Да разве с матерью справишься! Диана Юрьевна. Хозяйка дома. Диктатор! Открыла дверь и крикнула:
— А ты, красавица, сиди! Догулялась…
Слово-то какое — «обрюхатить!» А нет же этого. И быть не могло. Я-то знаю… Эх, не пустить бы, вцепиться в дверную ручку. Пускай бы ударила. Может, опомнилась бы, остыла…
Звонка не ждала. Но только напомнил о себе первый, не к месту весёлый, звук «Тарантеллы». Даша со страхом, а скорее — с надеждой, схватила сотовый.
— Вот, значит, как! Муттер натравила… В суд на меня подаст… Всё, идиотка! Я рядом с тобой не стоял! Я про тебя забыл! И ты забудь! Ориведерчи!
Даша с минуту сидела с зажатым в руке мобильником. Потом осторожно, словно гранату, положила его на стол и плашмя, животом вниз, легла на кушетку. Девушка не плакала, просто лежала совершенно неподвижная, как мёртвая. А правда, может быть, она уже мёртвая? Лежит, распластав руки. Кругом безмолвно стоят люди. И подбегает мать, мама. Она валится на колени, кричит, плачет: «Доченька, кровиночка моя! Да как же я теперь без тебя буду?..»
Даша медленно приподнялась, села, отвела с лица каштановые кудри и, переступая босыми ногами по прохладным половицам, прошла к балконной двери…
…Хитрован Жорик (или просто Жорж) сильно обрадовался: вот и попался Витюша-капуша! Классно сиганул чёрный коник на С-5! Теперь и слон под ударом, и с пешкой можно попрощаться. Ишь, разбежалась, ферзём размечталась стать!
Виктор тесно сдвинул рыжеватые брови. Эх, прошляпил!.. Задумался, соображая, как же лучше следовало пойти… А Жорик уже беззаботно оглядывался вокруг. Проследил за голубем, взмывшем кверху, и весело сказал:
— Суши, Витенька, вёсла. Чего на доску глаза пялить — продул партию-то! Лучше вон туда, на четвёртый этаж, посмотри. Дашута-кудрява на балкон вышла. Собирается полюбоваться, как твоя пешка медным тазом накрылась.
Действительно, накрылась. А Даша… Точно — Даша Лушина. Она. Ясноглазая, с такой хорошей, ну просто милой улыбкой!.. Сердце у Виктора будто притаилось. Он не услышал, как оно стучит, зато ясно почувствовал, как оно тоскует.
— Хороша Даша, да не наша, — сказал Жорик. — Ты не видел её парня? Как раньше говорили: молоток! Каратист. На соревнования ездил. Какое-то место занял.
— Второе, — хмуро уточнил Виктор.
— Вниз смотрит. Не на тебя? Может, рукой помашет?
«Чего ей на меня смотреть?..» — грустно подумал проигравший и, в знак поражения, положил своего белого короля набок.
— Ой, гляди-ка, ногу перекинула… Это зачем?
И тотчас в стороне послышался не голос, скорее — крик:
— Даша! Да-а-аша!
Виктор увидел: от первого подъезда бежит мать Даши. А девочка уже и вторую ногу перекинула через балконные перила.
Сбив коленом доску с фигурами, девятиклассник Виктор Лобов кошкой соскочил с лавочки…
Он не приходил в сознание два дня. А потом сквозь приоткрывшиеся щелочки век смутно различил пространство окна с желтевшими полосами штор. Тело ощущалось чужим, бессильным. А желание пошевелить рукой окончилось сильной болью. Он застонал. Над ним кто-то склонился и, радуясь, поощрительно сказал:
— Ну, воин МЧС, просыпаешься?
— Где я?.. — с трудом выговорил Виктор.
— В больнице. В реанимации. Что-нибудь помнишь — как сюда попал?
Слова он услышал. И понял: надо на них ответить. Но что? Кому?..
— Мы имя тебе придумали — МЧС. Спасатель.
И — словно вспышка! Не чьё-то склонившееся лицо, не квадрат окна — вдруг чётко увидел летящее сверху тело, ворох волос, раскинутые руки, поджатые ноги с голыми белыми пятками. Он со страхом выдохнул:
— Она живая?
— Она-то жива. А с тобой дела похуже. Рука сломана — это поправим. За голову опасались. Но даст Бог — обойдётся. Помнишь… Кстати, как её зовут? Девушку, которую кинулся спасать?..
— Даша Лушина. В сороковой квартире живёт.
— Прекрасно, помнишь! А в сороковой квартире она ещё не живёт. Пока у нас, в больнице скорой помощи, полежит. Палата номер семь. Через день-два позволим вставать. Счастливо отделалась. Ушибы, вывих плеча. Ни руки, ни ноги не сломаны…
Виктор не заметил, как и когда исчез белый халат доктора. В голове, словно в мобильнике, звучало и пело: «Живая! Живая! Живая!..» И тут же, следом, с коротким, до болевого порога выдохом пришло радостное озарение: «И я живой!»
После этого сознание его не отключалось. Больше никто не ронял тревожного слова «кома». На четвёртый день его перевели в обычную палату. Номер её оказался тоже «4», и Виктор подумал: «А её палата — «7». Разве не может такое произойти — откроется дверь и… войдёт она, Даша?»