Спаси нас, доктор Достойевски! полностью

Рядом с Гариком сидит маленькая женщина из разряда тех, чей возраст невозможно определить, настолько в выражении их лиц сильна детскость. Она отделена от Гарика его пластиковым мешком, и время от времени так взглядывает на него, что ясно, что ей хотелось бы сидеть к нему поближе. Она почти восторженно расширяет глаза и восклицает:

– А я приму любой, хоть большой, хоть маленький!

Никто ей не отвечает. Гарик начинает беззвучно смеяться, сотрясаясь телом. Впрочем, он начал смеяться, еще когда заговорила Мелиш, и на каждую реплику женщин разевал рот сильней и сильней. Женщины это видели, но им до него как бы не было дела.

Трудно сказать, что они думают по поводу смеха Гарика. Может быть, понимают, что он смеется чему-то своему, а не буквальному смыслу произносимых ими слов. Может быть, действительно думают, что он смеется над ними. Но здесь, в сквере, люди ведут себя не так, как в других местах. Люди из других мест, как услыхали бы смех Гарика, так сразу встали бы и, встревоженно оглядываясь, ушли – потому что им было бы куда уйти (например, в собственную квартиру). Но сидящим здесь идти некуда, да и вообще их взгляд на жизнь прояснен в беспечность по отношению к неглавным озабоченностям жизни, в фатализм и круговую, неспособную никого судить терпимость, за которой, впрочем, таятся взрывы грубых экстремальных страстей.

– Ну чего, Гэрри, – говорит просительно соседка по скамейке, продолжая сиять детскостью лица. – Пойдем теперь?

Она кивает на тряпичную палатку. Но Гэрри не хочет идти с ней в палатку. Он встает и плюхается на другую скамейку. Сумерки в Нью-Йорке коротки, солнечный отсвет еще не исчез, но на небе уже проступила луна. Гарик, по-прежнему осклабившись в улыбке, задирает голову и смотрит на бледное небо; небо несется ему навстречу. Тут он на несколько минут (или секунд) засыпает. В последнее время от отвык от сна, потому что полет, в котором он находится, слишком держит его в напряжении, и он засыпает вот так, от момента к моменту. Впрочем, и во снах его полет продолжается, и сейчас, летя вверх, он видит в небе ребенка, который, однако, внушает ему ужас. Этот ребенок смеется, купаясь в облаках, и Гарик тут же понимает, что ребенок вызывает в нем не только ужас, но и радость. Гарик останавливается в своем полете, настолько видение ребенка изумило и успокоило его. Можно сказать, что ребенок привел его в спокойствие своим счастливым смехом. Гарик просыпается, в свою очередь, с улыбкой на губах.

Рядом с ним на скамейке человек, ходящий под именем Гонзалес. Гонзалес бородат, угрюм и крайне неопрятен, даже по здешним стандартам. Он маленького роста, его фигура скрыта под одеждой с чужого, на пару размеров больше, плеча. В одной руке Гонзалес держит полупустую чекушку виски, в другой у него дешевое, с облупленной позолотой распятие.

– Ты был бы в Риме Брут, в Афинах Периклес, а здесь ты просто гусар в парке, – говорит по-русски Гарик и смеется своим прежним смехом, глядя прямо перед собой.

– What? What do you fucken want Garry? (Чего ты хочешь, Гэри?)

– враждебно спрашивает по-английски Гонзалес. – Чего ты тут сел? Я тебя не звал.

– I want nothing, nothing at all (Ничего я не хочу), – отвечает тоже по-английски Гарик.

– Why you fucken laughing at me? (Какого хера ты надо мной смеешься?)

– Иди, окаянный грешник, – отвечает Гарик по-русски и смеется своим смехом. – Не смеюсь я над тобою.

– Fuck you. Cant you speak English instead of your fucken Jewish? (Мать твою. Говори по-английски, а не на своем ебаном еврейском).

Гарик не отвечает, но продолжает по-русски, несомненно обращаясь к самому себе – или вообще ни к кому:

– Вера-надежда-любовь-свобода-равенство-братство.

И опять заливается смехом.

– You jinx me Garry, you know that? (Ты доводишь меня, знаешь ли ты это?) – угрюмо бормочет Гонзалес, кося глазом на Красского и отодвигаясь от него. Но Гарик, следуя какой-то логике своих мыслей, поворачивает к Гонзалесу лицо, которое внезапно сменило маску смеха на маску угрожающей серьезности. Гонзалес инстиктивно отшатывается.

– Faithhopelovefreedomequalitybrotherhood (веранадеждалюбовь-свободаравенствобратство)! – выкрикивает Гарик, приближая лицо вплотную к лицу Гонзалеса и расширяя глаза.

– You are crazy mother-fucker! – с искренним изумлением бормочет Гонзалес. – What you are trying to do, put fucken spell on me? People fucken get killed for much less. (Ты таки сумасшедший, мать твою. Ты что, пытаешься меня сглазить? Положить на меня заговор? Людей убивают за гораздо меньшее.)

Взволнованный Гонзалес отвинчивает крышечку, делает два глотка из чекушки, завинчивает ее и прячет в карман.

– We all are lost, – спокойно говорит Гарик, глядя в небо. – Lost and found. (Мы все потеряны. Потеряны и найдены.)

Опять он смеется.

– You are bad luck. Stay away from me, – бормочет Гонзалес. (У тебя плохой глаз, держись от меня подальше.)