Фотографию делали в саду, а потом явно передержали в проявителе. В центре кадра — мальчик лет четырех, максимум пяти. Волосы бесцветные, руки вытянуты, словно он пытался схватиться за поручень в быстро движущемся поезде. В фотографии было что-то необычное, но что именно — Латиф понял не сразу. Лицо мальчика дышало не просто умом и даже не уверенностью, а неким знанием и проницательностью.
— Вы тоже заметили, — тихо сказала Виолет. — Заметили ведь?
Латиф кивнул.
— За сына мы опасались уже тогда и не только из-за его странного взгляда. Уилл и двигался, и разговаривал иначе, чем другие дети. Алекс решил: это — признак гениальности. — Виолет присела на диван. — Теперь кажется, мы оба догадывались, к чему все идет.
— Когда оглядываешься на прожитые годы, всегда так кажется.
— Правда?
— Разве у вас или вашего мужа был выбор?
— Это я и имела в виду, говоря, что вы чересчур деликатны для своей работы.
Латиф тщательно изучал фотографию и старался высмотреть побольше деталей. Лишь через несколько секунд он заметил на заднем плане девочку: постарше мальчишки, уже подросток, но если бы не это, легко сошла бы за его сестру-близнеца. В мальчишке красота еще не раскрылась, а девочка казалась настоящей феей. Нечеткая и эфемерная, она парила в левом верхнем углу снимка, точно хотела ускользнуть от фотографа, но не успела. Латиф даже вопрос задать боялся: бог знает, как прозвучит голос!
— Кто эта девочка? — наконец отважился он.
— А вы как думаете?
Конечно, конечно же, это она! От прежней решимости Латифа не осталось и следа. Он взглянул на Виолет, но она сидела слишком близко — лица не рассмотреть. Оно расплывалось, как у девочки на фотографии.
— Сколько лет вам было, когда вы приехали в Штаты? — Латиф ждал, что Виолет улыбнется, но она сдержалась.
— Двадцать один. Слишком мало, чтобы рассуждать здраво.
— Девочка на фотографии выглядит не старше четырнадцати.
— Я страшно комплексовала из-за девчоночьей внешности, — кивнула Виолет. — Казалось, меня втиснули в чужое тело.
— Ну, мисс Хеллер, это далеко не самое страшное!
Виолет нахмурилась.
— Алекс частенько заставал меня перед зеркалом: я корчила страшные рожи. Увы, дурная привычка передалась сыну. Уилл постоянно гримасничает.
Латиф заставил себя переключить внимание на альбом.
— Когда умер отец Уилла?
— В марте будет два года.
— Ясно… — буркнул Латиф, вспомнив короткий некролог в «Нью-Йорк таймс»: Александр Уитман умер от инфаркта в заштатном мотеле близ какого-то аэропорта, один-одинешенек, «скорая» приехала слишком поздно, и так далее, со всеми ужасными подробностями ужасной смерти. — Как раз когда состояние вашего сына резко ухудшилось.
— В то время Алекс нас уже не навещал. Ему своих проблем хватало, — проговорила Виолет. Со стороны казалось, речь идет о случайном попутчике, а не об отце ее единственного ребенка.
— Насколько я понимаю, разошлись, как в море корабли?
— Да, именно так и получилось. — Виолет хотела что-то добавить, но осеклась. — Смешное выражение, правда? При жизни Алекса я не до конца понимала его смысл. — Она забрала альбом у Латифа. — На самом деле мы не просто разошлись, а потеряли нечто очень важное — жизнь нашего сына, его будущее.
Наблюдая за Виолет, Латиф ощущал — сначала слабо, потом все сильнее и сильнее, — что напрочь утратил здравомыслие. Вскоре ощущение превратилось в осознание, но осознание пассивное. Он сидел на диване, безвольно позволяя вить из себя веревки. Виолет даже стараться особо не пришлось.
— Показать вам еще одну фотографию?
— Да, конечно.
Виолет положила альбом на колени и стала медленно, якобы смущенно листать, изображая любящую родительницу. «Никого она не изображает, — одернул себя Латиф. — Ты хочешь Виолет, но это еще не повод плохо о ней думать. Лучше сдайся на милость победительнице».
— Вот, Уилл в библиотеке, через пару месяцев после четырнадцатилетия, — объявила Виолет, разглаживая пластиковое гнездо.
Латиф посмотрел на фотографию. Та же аккуратная головка, теперь слишком красивая для мальчика, та же форма плеч, та же поза, так же аккуратно расчесанные волосы. И лицо, бледнеющее на фоне гранитной лестницы, вроде бы то же, только теперь в нем читалась не уверенность, а паника. Улыбка напоминала ширму у операционного стола.
Виолет чуть отстранилась и кашлянула в кулак.
