— Возможно, что этих людей используют для каких-то дел в настоящее время… В общем, надо понимать, что, каковы бы ни были их судьбы, что бы с ними не случилось в плену, мы сможем доказать, что не имеем к этому никакого отношения, лишь предъявив те самые документы, о которых сейчас ничего не знаем.
Сталин несколько секунд смотрел на Нефедова не мигая, потом кивнул, будто выслушав вопрос, и продолжил:
— Весной сорокового мы не могли знать, когда именно Гитлер решит напасть на СССР, и в наших интересах было давать ему как можно меньше поводов выражать свою обиду.
Видно было, что ему с трудом удается отделить эмоции от дела, но Сталин продолжил деловым тоном:
— Учить тебя, а особенно Артема, я не стану, но прошу учитывать приоритеты. Максимальный результат — документы найдены и доставлены сюда, в Москву. Второй вариант: документы доставлены в такое место, откуда немцам их никак не взять.
Он замолчал, отошел к столу, начал набивать трубку.
Потом, так и не закурив, развел руками:
— Крайний вариант — уничтожение документов.
Еще немного помолчал, потом пояснил:
— Тогда у нас хотя бы будет возможность делать вид, будто все документы у нас.
Отошел к столу, закончил набивать трубку, раскурил и закончил совещание:
— У меня к вам все, а вы контактируйте в рабочем порядке.
Черчиллю было неприятно признаваться даже себе самому, но русские удивляли его все больше! Он изучал все, что только можно было узнать о состоянии дел на фронте, постоянно обсуждал обстановку с людьми, чьим знаниям и мнению он доверял, но все так же, как в первые дни войны, не мог понять, что там происходит в далекой стране, которой руководят люди, ненавистные ему!
Премьер-министр его величества по-прежнему ненавидел большевизм и большевиков, но был вынужден признать, что в прежние времена относился к ним легкомысленно, считая их слабости очевидными, а поражение неизбежным.
Вся пропаганда, которой были переполнены газеты — не только германские, к слову сказать, — принимала как факт, что русские люди сразу же начнут хватать и казнить большевиков и евреев, навязавших им свою кровавую диктатуру.
Черчилль вспомнил разговор, который состоялся через несколько дней после его назначения первым лордом адмиралтейства, в сентябре тридцать девятого года. Его собеседником совершенно случайно стал тесть гостя дома, куда Черчилль был приглашен. Тесть оказался русским эмигрантом, хотя сам он и сделал замечание Черчиллю: «У вас, с вашим имперским мышлением, принято всех без разбора именовать “русскими", однако я — азербайджанец, и никоим образом не отношусь не только к “русским”, но и к славянам вообще».
Черчилль тогда рассердился, но разговор продолжил, отделавшись ничего не значащей фразой: ему интересно было понять, что произойдет сейчас, когда русские ввели свои войска в Польшу, и он в течение нескольких минут выслушивал рассуждения своего собеседника о том, что именно сейчас-то и произойдет самый настоящий взрыв.
— Жидомасоны, уничтожившие Российскую империю, в некотором смысле были достаточно сообразительны и осторожны, чтобы сидеть тихо и не высовываться! В таких условиях народам России не с чем было сравнивать свою безрадостную жизнь, и они жили спокойно и безропотно. Сейчас же, так или иначе соприкоснувшись с достижениями мировой культуры, люди прозреют, они не только перестанут защищать большевиков, но и обрушат на них свою ненависть!
Черчилль, надо признать, ценил умное слово и видел в нем серьезный аргумент, поэтому сказанное запомнил. Когда Гитлер напал на Россию, когда пришли вести о тысячах пленных, о том, что солдаты выдают комиссаров и командиров, Черчилль решил, что сбываются слова его давнего собеседника, и сейчас реакция продолжится до Кремля, и сметет Сталина, однако этого не произошло. Более того, гибель тысяч не пугала новые тысячи, шедшие на смену павшим. И в этом был глубочайший парадокс, недоступный пониманию премьер-министра.
После недолгих размышлений Черчилль отодвинул загадку таинственной русской души в глубины памяти, чтобы освободить свой мозг для решения практических задач!
Практическая же задача в данный момент сводилась к тому, чтобы постоянно напоминать Сталину о том, что его захват Польши Британия по-прежнему не признаёт, но готова вернуться к этой теме, пригласив к столу и польское правительство в изгнании.
При мысли о том, что рано или поздно придется встретиться с русским вождем лицом к лицу, Черчиллю становилось неуютно. Даже в письмах, которыми они обменивались начиная с июля, Сталин был неуступчив и доказателен. За каждой буквой его послания видна была напряженная работа мысли, тщательно проработавшей все возможности развития и избравшей оптимальную.
