– Понял, – произнес мрачно, – не нужно считать себя самым умным, Комитет все равно умнее.
– О! – Оперативница начала лучиться удовольствием. – Вот как это верно! Значит, лучше работать всем вместе, в команде, так?
– Что мы и делаем, – кивнул я с наивным видом.
«Ну, – подумал, – говорят, что если вам кажется, что вас вербуют, то вам это уже не кажется. И?..»
Чернобурка неожиданно обманула мои то ли надежды, то ли опасения.
– Ладно! – решительно захлопнула она папку. – Для школьника было продумано неплохо. Но нуждается в переработке, чем я и займусь. Надо будет вас еще вытащить с ночевкой в поле на сколачивание группы. Как-то так… Но пусть об этом у меня голова болит. Пойдем, познакомлю с руководителем экспедиции. Арленом Михайловичем зовут. – И она потащила меня в соседний кабинет.
Там, за широким столом, плотно обложившись бумагами, сидел подтянутый мужчина лет сорока. Мы поздоровались, расселись и завели разговор обо всем сразу и ни о чем конкретно.
Чем больше я на него смотрел, тем сильнее завидовал. Вот отмерил же кому-то господь за просто так, на халяву, безграничного мужского обаяния, безусловного и победительного, того самого, когда он еще ничего не сказал, а она уже на все согласилась и готова идти за ним хоть на край света!
Он не был брутален, не был и писаным красавцем. Да вообще красавцем не был – на групповом снимке взгляд человека незнакомого зацепился бы разве что за легкую седину на висках.
Но разве может замершая фотография передать тот властный посыл, что скрывался в его точных и сдержанных движениях? Излучение спокойной уверенности в себе? Умение держаться доброжелательно и непринужденно, но с большим внутренним достоинством? Живой блеск глаз и обезоруживающую улыбку с неожиданным для такого возраста мальчишеским очарованием?
И голос, голос… Низкий и бархатистый тембр действовал почти гипнотически. Уже через пять минут разговора я поймал себя на желании сделать для этого симпатичного человека что-нибудь приятное: например, сбегать в ларек за сигаретами.
К счастью, говорить нам было почти не о чем и знакомство не затянулось. Когда мы наконец оказались в коридоре, Светлана Витальевна протяжно выдохнула сквозь сжатые зубы:
– Пошли, – кивнула в сторону выхода с этажа.
– Тяжело? – с сочувствием спросил я.
Она промолчала, но пятна нервного румянца на скулах говорили сами за себя.
– Ай-я-яй… – фальшиво посочувствовал я, – и как только товарищ Минцев такое допускает.
– А ты с ним виделся? – вскинулась она и с подозрением посмотрела на меня. Потом взгляд ее затуманился: – А да, виделся. И как?
– Он мне больше этого понравился, – чуть помолчав, сказал я, – этому – дано, а тем – заработано.
– Какой ты мудрый, – встрепала она мне волосы на затылке, – чего же тогда таким глупым бываешь?
Мы прошли мимо поста, и я отмахнулся:
– Мне можно.
– А вот и нет, – посерьезнела оперативница, – уже нельзя. За тобой – люди. Пусть немного, но уже есть.
Я посмотрел на нее. В мерцающем свете дневных ламп лицо ее показалось мне внезапно постаревшим.
– Подумай об этом, – обронила она.
– Подумаю, – пообещал я.
Да, об этом действительно стоило подумать.
Странно, сколько раз уже шагал за этот потертый порог, но до сих пор для меня дверь в квартиру Афанасьевых отворяется словно в заветную сказку – и в груди то замирает, то трепещет в ожидании каких-то чудес. Не привык еще.
Хорошо, что так. Привычки наши – добровольно надетые шоры; знакомого – не замечаешь, оттого мир с годами скукоживается, а время, и так отмеренное без всякой жалости, уходит в ничто все быстрей и быстрей.
В том мелькании дней легко потерять суть. Я тоже порой забывался, но потом меня вышибало из повседневности то испугом, то волнением – хотел я того или нет, но жизнь у меня теперь получалась яркой.
Вот и сегодня, по выходе из Большого дома, неизбежное напряжение не отпустило меня, а, напротив, вдруг вознесло катапультой над ворохом накопившихся за моей спиной сюжетов. Парил я в той интеллектуальной вышине недолго, но сумел ясно разглядеть одно: путь мой, вблизи кажущийся разумным и прямым, с высоты смотрится заячьим кружевом.
«Да, напетлял я и накрестил знатно, – признался сам себе озадаченно. – Одна отрада: все настолько по-дилетантски, что специалистам работать против меня должно быть очень сложно. Невозможно понять логику непрофессионала. Или это я себя так утешаю?»
Озарение потухло, оставив за собой коротким следом лишь особую зоркость к деталям.
Поэтому, переступив порог к Афанасьевым, я вдруг осознал, что в этой прихожей каждый раз пахнет по-новому: то пирогами, то свежим гуталином, а то и вовсе подкопченной смолой от деревянных лыж со шкафа. Но каждый раз было и общее: запахи размеренного лада и уюта, быть может, даже для сего времени и места чуть патриархального.
«То, чего мне так не хватает», – горько усмехнулся про себя и поздоровался с мамой Любой.
– А Томка что, ушла куда-то? – Я с удивлением посмотрел на вешалку: там на привычном крючке не висело знакомое короткополое пальто.
