При этом на станции сильно воняло сгоревшей изоляцией, а в свете карманного фонарика прямо в морду лица бортинженера, красиво помахивая крылышками, летела импортная женская прокладка. Судя по всему, использованная…
— Серёга, смотри, как красиво! — обратился к бортинженеру (выполнявшему в соседнем отсеке, судя по его виртуозному мату, какую-то ювелирной точности работу) пристроившийся у иллюминатора с биноклем «Б-8» в руках командир экипажа Арцебарский…
— Не хочу. Надоело. Остобрыдло. Настоебало. Остопизззденело, в рот мне пароход, — устало ответствовал Крикалёв и тут же грязно выругался, видимо, попав кувалдочкой себе по пальцу… — Домой хочу!
— Куда-куда?!
— Домой. В посёлок городского типа Звёздный, Московская область, Советский Союз…
— Серёга, а ты уверен, что он ещё есть?
— Чего-о-о?
— Да нет, я не про Звёздный — есть он, я его в бинокль давеча наблюдал…
— Ну и как там?
— Всё нормально — стоит на прежнем месте. Квасом на площади Гагарина торгуют и арбузами. Вот, даже Тамару твою видел. На балконе загорает, и опять без лифчика. Заметила, что я за ней подсматриваю — и американский «фак» мне показала…
— Трепло ты.
— Ага… Я про то, что Советский Союз-то, он вообще ещё есть?
— А ЦУП чего говорит?
— А то ты не знаешь? Молчит. У них установка — нас не волновать…
— Тьфу. Поганая установка. Так, глядишь, Большой кирдык наступит — а мы и не узнаем…
— Ну, уж нет. Вспышки отсюда будут видны как на ладони.
— Типун тебе на язык. Ты чего добиваешься, командир… не пойму? — ханжески задал риторический вопрос бортинженер.
Анатолий отправил бинокль в свободное плавание и с глубоким чувством прижал ладонь к сердцу:
— Серёга, не томи… ведь душа болит.
— Нет.
— Серёга, я же знаю, ты, поганый жид, запасливый как два хохла…
— Нет.
— Что, правда нет?!
— Есть, конечно. Но нет.
— Кой чёрт ты его экономишь?
— А! А вдруг придётся нештатно садиться? Помнишь, как Леонов сел — в заснеженной тайге? В летнем шёлковом комбезе? Если бы не спирт, сдох бы. Так что мой ответ — нет…
— Эх, Серёга, Серёга… гнусной ты души человек. Возишься со своими железками и сам стал как железка.
Из агрегатного плавно и величаво выплыла полная под пробку пластиковая канистрочка, маленькая, литров на десять…
— Во. А говорил, что нет…
— Да что тут пить-то… Почитай, ничего и нет.
— Ладно-ладно, мы же не всю… так, чисто символически…
— Огурчики достань и сало… чего там, губы-то мочить… символически… баловство это!
Командир фарисейски закатил глаза:
— Нет, ну если мы только по стаканчику, вреда ведь не будет…
— Какой там вред. Натуральный продукт. Настойка элеутерококка, с клюквенным экстрактом, лимонной корочкой, и ещё кое-что добавлено, для вкуса… Вздрогнем.
— Ух.
— Вот.
— Мать его. Закусывай давай.
— Х-хых…
— Щас бы ещё и сигаретку… А чего мы отмечаем-то?
— Горюем… Тоска по Родине.
— А Ностальгия! Понимаю…
— Нет, ты не понимаешь… вот я — украинец. Всю жизнь прослужил в родном ПВО, зскадрильей командовал, потом летал испытателем в НИИ ВВС имени Чкалова… чего только не испытывал. Три раза чуть не… ну ладно. И вот теперь какие-то уроды, политики, мне скажут — ты не советский лётчик, а лётчик украинский, и должен с русским лётчиком сражаться!
— Бу-а-а-га-га!
— Тебе смешно. А вдруг ТАМ, внизу, такое вправду произойдёт?
— Да ты что, Толя… сдурел? Быть такого не может. Наш Союз — нерушимый.
Бортинженер был человеком основательным и во всякий бред никогда не верил.
Затаив дыхание, операционная сестра Гюльчатай Ивановна слушала, как её любимый табиб, акушер-гинеколог, старый и мудрый пятидесятилетний Яков Константинович Балабушко, подыгрывая себе на рубабе, приятным баритоном проникновенно выводит вечные строки любви, которые полтысячи лет тому назад написал на каменистых брегах Сырдарьи местный поэт — Камоли Худжанди:
— Эй, чони ман асират! («Ты — пленница моей души!»)
Когда смолк последний стон растревоженной струны, Гюльчатай Ивановна смахнула невольно набежавшую слезу и захлопала в ладоши:
— Офарин, Рустам!
Яков Константинович опустил инструмент, по восточному изящно прижал руки к груди:
— Ташаккур. Як бори дигар идатон муборак. Манн хамаи шуморо дуст медорам.
В который раз Гюльчатай Ивановна была удивлена, как легко, свободно, изящно и красочно изъяснялся её начальник на местном наречии…
Сама-то Гюльчатай Ивановна и дома старалась говорить исключительно по-русски! потому что она по-русски, честно говоря, уже и думала. Смешно, правда, пытаться произнести по-таджикски слова «скальпель», «зажим» или «эрозия шейки матки».
