На разминке всем хочется знать ее мнение — и кордебалету, и Зарайскому. И гримерше, которая рисует ей огромные удивленные детские глаза, полнокровные губы, румянец на щеках. И Филиппову, который прохаживается вдоль построенных в шеренгу артистов, призывая их сегодня выступить так, как никогда в жизни они еще не выступали — потому что, да, время неспокойное, и именно сейчас так важно не поддаваться панике, и создать у публики ощущение праздника, и не позволить мятежникам запугать москвичей. Служба в театре неспроста зовется службой, говорит Филиппов, переваливаясь на своих окорочных ножищах, останавливаясь прямо напротив примы — напротив Кати.
— Это нас с солдатами роднит! — Он закашливается сигарным дымом. — Они сейчас на посту, и мы на посту!
Лисицын ждет, что будут метелить, но его не бьют.
В «воронке» накидывают шинель, чтобы не мерз, везут недолго. Он пытается прикинуть: Лубянка? Лефортово? На Арбате вот военный трибунал сидит уже сто лет как, это Лисицын знает, в обычном купеческом особнячке, тут судят и тут же могут шлепнуть, если есть срочность.
Но выводят в огромный двор круговой крепости-«сталинки»: кажется, бывшего Генштаба, дают только секунду поцеловаться со снегом и прячут от него небо, уволакивают в какие-то коридоры. Затылок щекочется, ждет пулю; но Лисицына выплевывает в комнату, которая для расстрелов не подходит, — на полу ковер, диваны стоят, обои красивые. Лампа под зеленым абажуром. Стол, за столом сидит полковник Сурганов.
— Здравствуй, Лисицын.
— Иди сразу на хуй, Иван Олегович.
— Злишься на меня?
Лисицын дергается, но даже всего его бешенства не хватает, чтобы перебороть конвойных.
— Прости, что пришлось тебя голеньким брать. Времени рассусоливать нет, сам понимаешь.
— Понимаю! Да ты не радуйся, морда твоя жирная, тебе же пизда первому и настанет! Им все эти ваши пушки до одного места! Один только сюда прорвется, один — и всему хана!
— Ну, первому — не первому…
Сурганов закуривает, ухмыляется. Предлагает и Лисицыну. Очень хочется дыма, но Лисицын качает головой.
— Доволен, да?! Сука ты продажная! Ты ж этого хотел?
— Но-но, — затягивается Сурганов своей папироской.
— Ты зачем пацанов на смерть послал? Почему не сказал мне, что там творится? Ты же знал! Знал же! Ради чего они… Ради чего Кригов Сашка?! Сука!
Лисицын срывается на визг, слезы у него из глаз брызжут.
— Все! Прекрати истерику! Ты офицер или ты баба?! — рявкает на него Сурганов. — Я тебя как мог предупреждал! И так тебя предупреждал, и сяк, и наперекосяк!
— Ты ж мне ни слова не сказал про эту бесовскую молитву, или как это!
— А не слушать их говорил я тебе?! Кончить всех, кто в Ярославле выжил, говорил?!
— Та почему ж открытым текстом-то не сказал?! Мне твои эти намеки ста жизней стоили! Я их видел… Ты ж не видел их, а я видел!
Сурганов откидывается на спинку кресла.
— Я тоже в бинокль наблюдал. Так себе зрелище, согласен.
— Скоро и без бинокля все увидишь! Ты думаешь, они разбираться будут?! Камня на камне тут не останется! Думаешь, ты Государя свалишь их руками? И вас они всех пережрут, и друг друга потом!
— Вот ты какой тревожный, — хмыкает Сурганов. — А мы ведь и с тобой-то самим пока еще не разобрались. Как же так получилось, что все померли, а ты — тут? Как же ты не заразился?
— Как? — переспрашивает Лисицын; вопрос его выбивает из колеи. — Меня ж вырубили, я сознание потерял. Девчонка меня вытащила, невеста подъесаула Кригова. Не успел их наслушаться… Ты что, меня в предатели решил, гад? Ты — меня — в предатели?!
— Охолонись. При чем тут предательство?! Просто… Ведь если человек один раз этим заразится, — Сурганов заглядывает Лисицыну в глаза, — он ведь обратно выздороветь не может?
Лисицын ныряет под лед, баламутит студеную воду, пытается заглянуть в себя. Почему-то от сургановского вопроса ему страшно, но почему, он не знает. Не видно дна. В мутной густой воде маленькими искринками, оборванной рыбьей чешуей, плавают картинки, которые сохранила его память. А остальное непроглядно.
— Нет.
— А ты, братец, всех убрал, как я тебе сказал?
— Всех.
— А невесту криговскую?
Лисицын моргает. Хватается за голову. Вспоминает: после каждого провала он у нее на руках в себя приходил.
— Ее — нет. Она… Она от Кригова беременна, я… не смог.
— Эх, ты.
Сурганов качает головой разочарованно. Но Лисицын упорствует:
— Она глухая. Кто себе уши выкалывает, тот не заражается. Ну или если без сознания в этот момент… Когда эти рядом.
Полковник одну от другой прикуривает.
— Ну а как же тогда? Как просочилось?
— Господи! Да мало ли кто там с Ярославского поста зараженным на самом деле ушел! До того, как мы приехали! А ты знал ведь про это! Что ты стрелки-то переводишь?
Он вскакивает, но на Сурганова не нападает. Тот смотрит на него с сомнением.
— Выслушаешь, Лисицын? Пообещай не буянить. Оставьте нас, ребята.
Полковник кладет на стол пистолет, конвой нехотя покидает комнату.
— Я тебя и голыми руками, если надо будет… — шипит Лисицын.
— Ты прав, — перебивает его Сурганов. — Я знал, что там будет.
— Почему не предупредил?! Ни меня, ни Кригова?!
