Я уже два дня находился в Смоленске. Принимал командование над своей дивизией, решал вопросы с размещением личного состава, уже отправил две группы к Могилеву, чтобы там пошумели. Готовятся еще три группы. Но вот встретиться с главнокомандующим получилось далеко не сразу.
— Прошу простить меня, Михаил Михайлович, но не мог последние два дня уделить вам сколько-нибудь своего внимания и времени, — говорил Александр Васильевич Суворов. — Не обессудьте, сударь, начну разговор с дурного.
Суворов предельно посерьёзнел, потом его лицо посетила улыбка, после фельдмаршал вновь показал суровую решимость. Даже не мог и предположить, что же может одновременно вызывать и гнев, и улыбку.
— Заберите своих разукрашенных, с позволения сказать, людей. Этот ваш Толстой, называющий себя принцем, невыносим. И я погнал бы его в шею со всеми его бойцами, разрисованными и нагими, но у него бумага от вас. И только моё уважение к вам спасает этого несносного мальчишку, — сказал Суворов.
И вновь его тон был то суровым, то весёлым. Уверен, что какие бы выходки не совершал Толстой, если бы Суворову действительно не нравилось то, чем тот занимается, то кто-кто, а Александр Васильевич просто бы его арестовал.
— Александр Васильевич, Федор Иванович превзошел-таки самого Матвея Ивановича Платова в его озорстве? — спросил я.
Суворов задумался. Платов со своими выходками, в том числе и в отношении женщин, стал легендой. А когда человек становится легендой, ему уже приписывают порой то, чего не было на самом деле, но что вполне вероятно могло бы случиться. А вот Американец — восходящая звезда. Но такая, о которой легенды будут слагать и через сто лет.
Это я-то знал из послезнания, что Толстой, и в этой реальности получивший прозвище «Американец», по своей легендарности, как хулиган, способен превзойти не только Платова.
— Представляете, Михаил Михайлович, в его батальоне есть даже девки, которые, уж простите, с цыцками голыми ходят. Уже не только офицеры, но и солдаты на них облизываются, — Суворов не сдержался и усмехнулся. — Был даже случай, когда один из вольноопределяющихся из московского ополчения на рытье окопа засмотрелся на тех разукрашенных девок и так вонзил лопату себе в ногу, что сам Зиневич оперировал.
Как говорится, и смех и грех!
Что касается батальона Толстого-Американца, то больше экзотики в российской армии и придумать было сложно. Разукрашенные, татуированные, смуглокожие — они были словно с другой планеты. На самом деле, это был не батальон, а двести пятьдесят бойцов. Фёдор Иванович Толстой прибыл в Санкт-Петербург со своей свитой, а иначе это сопровождение и нельзя было назвать, только три месяца назад.
Публика в Петербурге была поражена и восхищена этой экзотикой которую являл собой и сам Толстой, набивший себе татуировки даже на лице, и те люди, которых он привёз с Гавайских островов. Так что, несмотря на начало войны, принимать у себя Толстого-Американца многие аристократические дома столицы считали за счастье, словно чудоковатое существо. Правда, государь не оценил экстравагантности молодого русского аристократа, считавшего себя гавайским принцем.
Но я видел этих ребят в деле. То, что могут они, не может ни один европеец. Уникальная пластика, способность чуть ли не сливаться с ландшафтом, — вот что их отличает. Подобным образом я и хочу начать СВОЮ войну с Наполеоном. Коньяк Наполеон — хороший, торт Наполеон — ничего так. А вот человек, как я уже понял — дерьмо!
Глава 15
Смоленск
2 сентября 1800 года
Прибытие майора Дениса Васильевича Давыдова было триумфальным. Не хватало только дамочек, бросающих вверх свои шляпки при виде низенького, но героического гусара. Денис Васильевич умел себя показать, с его надменным и высокомерным взглядом офицера можно было бы сравнивать только с каким-нибудь польским шляхтичем в период рассвета Речи Посполитой. Только у шляхтича гордыня могла быть на пустом месте, а Давыдов уже войдёт в историю, как русский офицер, разгромивший французский авангард и взявший в плен, пожалуй, самого известного, после Наполеона, военачальника Франции.
Это было что-то невероятное, но именно в подобном событии нуждалась не только русская армия, но и все верноподданные Его Императорского Величества Павла Петровича. Солдаты и офицеры не просто приободрились, они уверовали в неминуемый разгром враге. Ну и первая знаковая победа, когда русскому обществу показали, что есть в армии Отечества и запал и решимость и умения бить врага.
Я не против, если бы маршала Мюрата везли в клетке, которая была бы украшена кружевами и рюшами. Это было бы намного интересней, даже правильно. Однако, дворянская честь, офицерское достоинство — всё это несколько смягчало ситуацию. Вражескому маршалу достаточно было дать свое слово, что не сбежит, и вот он, тут, будто и не пленник, словно это сам Мюрат пленил всю русскую армию.
