– Хераклиум ее еще кличут. Дрянь паскуднейшая. На вид вроде обычная травинка, метелочкой такой белой кверху, вроде как у горничных графских. Только если схватишь ее, можешь сам себе руку отрезать. Сок у нее такой, что еще хуже огня – потом кожа вместе с мясом заживо слазить будет. Был у меня приятель один, Ансарик, вместе по Альбам ходили. И довелось ему как-то раз поскользнуться и лицом прямо на хераклиум угодить. Ох и выл он от боли, ох и катался… Пока рот на лице оставался, умолял меня заряд к аркебузе на него истратить. Голову прострелить, значит.
– А ты что?
– Нашел дурака. Порох и пули на деревьях не растут.
Сказано было со спокойствием, от которого у Гримберта заныли зубы, как нечто само собой разумеющееся.
– Что же, бросил?
– Камнем затылок размозжил. В Альбах лишняя доброта всегда боком выходит, как рыбья кость. Тут главный герцог – его сиятельство камень, а камень мягкости не прощает, мессир. И законы тут простые, и суд скорый.
Подниматься было все тяжелее. Грудь то и дело стягивало болью, в голове звенело так, будто череп до самого края оказался наполнен медными гайками и обрезками. Вдобавок мучительно саднили сбитые и обмороженные ступни. Гримберт заметил, что пошатывается даже на редких ровных участках, а коротких остановок больше не хватает для того, чтоб прогнать из ушей саднящий звон. Он был чужим в этом каменном краю и чувствовал это даже сквозь плотную темноту, обступавшую его со всех сторон.
Хватит ли сил на следующий шаг? Эта мысль билась, судорожно хлопая на ветру, как стяг с его гербом на верхушке копья. Если нет, он, скорее всего, не сможет даже застонать. Молча опустится, приникнув лицом к холодному, как сама смерть, камню. Уйдет ли молча Берхард? Или не пожалеет времени, чтоб размозжить ему затылок?..
– Еще немного осталось, – ободрил его Берхард. – Вот уже и Сучий Кряж показался.
– Мы сможем там передохнуть?
Он услышал смешок проводника, а может, это ветер в очередной раз швырнул ком холодной снежной крупы ему под ноги.
– Если устал, свистни в серебряный свисток, чтоб слуги разбили твой походный шатер, развели огонь и что там еще полагается в таких случаях…
«У меня были слуги, – вспомнил Гримберт. – У меня был походный шатер – даже целая дюжина походных шатров для всей свиты и сопровождающих рыцарей. С системой обогрева, очистки воздуха и фильтрацией. У меня были прокладывающие путь вездеходы и мобильная радиостанция, снабжавшая меня прогнозами погоды и обеспечивающая целеуказание. Но у меня никогда, черт побери, не было серебряного свистка».
– Не устал, – слова он теперь отмерял скупо, как венецианский ростовщик потертые монеты, каждое из них стоило ему сбереженных внутри крох тепла. – Просто подумал… Если это кряж, ровное место… Возможно, мы могли бы передохнуть там и…
– Передохнуть на Сучьем Кряжу? – Берхард изумился так, что, кажется, даже забыл про презрительную усмешку. – Да там сам Сатана разбивать лагерь побрезгует, даже если сотрет копыта в кровь! Нет, мессир, там мы останавливаться не будем. Ты, может, на мир уже сполна посмотрел, а старому Берхарду Однорукому еще малость охота…
– Что там такое? – нетерпеливо спросил Гримберт. – Радиация? Ядовитые газы? Лавины?
– Лавин в этих краях двести лет не было, не в них дело. Радиация есть, но маленько, только в низинках. Нет, у Сучьего Кряжа дурная слава не по этой причине. Говорят, дурные вещи вокруг него происходят. А умные люди слушают то, что говорят в Альбах, ежли снегом уши не забило. Через то и выживают.
Берхард замолчал и молчал чертовски долго. Если он и ждал вопроса, то скрывал нетерпение с той же выдержкой, с которой проклятые Альбы скрывали свои пакостные фокусы, подготавливая их на протяжении веков и тысячелетий. Но Гримберт не в силах был задать вопрос – казалось, стоит разомкнуть губы, как последние крохи тепла выскользнут вместе со словами. Приходилось экономить, мысленно ведя счет шагам.
Отсчитав две сотни, он все-таки нашел силы заговорить:
– Что за дурные вещи?
Берхард, по счастью, шел рядом, повторять не потребовалось.
– Всякие, мессир. Лет этак шесть назад, что ли, сюда очередные дурни заявились. Целая экстредиция.
– Что?
– Экстредиция, говорю. Ты, видать, кроме своего рыцарского дела совсем ни черта не понимаешь, ну так и не перебивай тогда. Кучу машин нагнали. Трициклы тяжелые, возы на гусеницах, какие-то сверла на колесах, и такие огромные, что, кажется, до самого ада досверлить можно… Мы с ребятами думали, мож, Лотаровы люди, с опаской поглядывали, ан нет. То были рудокопы из Гренобля.
«Экспедиция, – подумал Гримберт. – Ты имеешь в виду экспедицию, чертов ты безмозглый осел. Господи, даже если бы Господь наделил меня смирением Святого Витта, спокойно варящегося в котле с кипящим маслом, я бы не потерпел в своем дворце такого кретина даже на должности последнего полотера. И самое паскудное, что этот кретин полагает нормальным читать мне лекции и корить незнанием. Мало того, имеет на то полное право».
– И что они искали? Уран? Платина?
