Алексей пошевелился на лавке.
Подчёркнуто аккуратно, не совершая резких движений под взглядом «призрака», он достал из заднего кармана штанов конверт.
Это было письмо от Анны, позволившее им познакомиться. В тот раз он его не выбросил, машинально сунул в карман — и таскал с собой всю неделю. Тоже интуиция, очевидно…
Он вытащил из конверта исписанный блокнотный листок.
— Что это? — спросил «призрак».
— Повод кое-что вспомнить.
— Дайте сюда.
— Не постесняетесь сунуть нос в чужую личную переписку?
— Совершенно не постесняюсь. Давайте.
Взяв у Алексея листок, он быстро прочитал строчки, написанные Анной. Прокомментировал:
— Очень мило, но почему вы вспомнили о письме именно сейчас? Момент не слишком подходит для расслабленной ностальгии.
— Вам виднее, — покладисто сказал Алексей, продолжая сидеть с конвертом в руках.
Нахмурившись, «призрак» стал перечитывать текст, уже более внимательно.
Алексей разжал пальцы, выпуская конверт из рук.
Кружащийся ветер с готовностью подхватил бумагу и потащил по воздуху, как опавший осенний лист.
А «призрак» на миг замешкался — впервые на памяти Алексея. Не сумел принять решение с ходу. Да и понял, видимо, что стрелять уже не имеет смысла.
Конверт оказался перед проектором.
Время будто остановилось, загустело в стоп-кадре.
На белой бумаге ярким пятном выделялась эмблема чемпионата Европы, нарисованная фломастерами.
И теперь эта эмблема стремительно выцветала, теряла краски.
Бумага тоже ветшала, утрачивала свежую белизну, как будто многие годы пролежала в пыльном архиве.
— Вы в прошлый раз не стали нас трогать, — сказал Алексей, поднимаясь с лавки. — Вам было нужно, чтобы мы двигались по кольцу, из будущего в прошлое и обратно. Чтобы замкнули круг. Но теперь мы этот круг разрываем.
Ветер взвыл, и письмо развеялось, как мираж.
Мигнул ближайший фонарь.
А в следующий миг исчезло и маскировочное поле вокруг проектора.
— Счастливого пути, Леонид Ильич! — сказал Горбачёв.
Пожилой генсек кивнул благосклонно и повернулся, чтобы уйти, но замер на полушаге. Странное гудение возобновилось, стало громче и резче.
И Брежнев, и Горбачёв повернули головы, высматривая источник непонятного звука. Андропов с Черненко тоже начали озираться.
Налетел вдруг прохладный ветер, мигнул фонарь.
А затем над асфальтом будто отдёрнули туманно-прозрачный полог — и то, что за ним открылось, поразило всех четверых.
Шагах в двадцати от них на перроне было установлено нечто вроде кинопроектора. Линза тускло мерцала. Рядом стоял хмурый человек в тёмном комбинезоне, держа в опущенной руке пистолет. Ещё двое приткнулись чуть в стороне, у лавочки — долговязый парень в джинсовой рубахе навыпуск и тоненькая высокая девушка в мини-платье. Вид эти двое имели оторопелый.
А в воздухе над перроном витало что-то неуловимое, непривычное, как будто пространство здесь исказилось, наполнилось новым смыслом.
Или, может быть, исказилось время.
Мысль была очень странной, и Михаил Сергеевич попытался её отбросить, но наваждение не исчезало.
Он будто застрял в секунде, заполненной информацией под завязку.
Увидел будущее.
Беседа с Брежневым на перроне не пройдёт даром.
Уже этой осенью его, Горбачёва, изберут секретарём ЦК. В декабре — переезд в Москву. Карьера стремительно пойдёт вверх. Через два года он станет членом Политбюро. А в восемьдесят пятом — генеральным секретарём.
Невероятный взлёт.
Он провозгласит реформы. Перестройка и ускорение — да, именно так! Дать стране новый импульс, всколыхнуть застоявшееся болото. Он будет объяснять это и партийным товарищам, и министрам, и простым гражданам на местах. Поедет по всей стране, не чинясь и не отмахиваясь от неудобных вопросов.
Объявит гласность.
Попытается отвадить народ от водки.
Сядет за стол переговоров с Рейганом, чтобы остановить вражду.
И много будет ещё задач — первостепенных и важных…
Но реформы зайдут в тупик.
Ускорение захлебнётся.
Озлобленные гигантские очереди, талоны, пустеющие прилавки.
А дальше…
Дальше — попросту страшно.
Настолько страшно, что в это нельзя поверить.
Как такое возможно в его стране?
Нет, это не может быть правдой…
Это нелепый бред, чудовищный морок!
Горбачёв мотнул головой и дёрнулся, выпутываясь из липкой секунды. Ветер стеганул по лицу, пронёсся над станцией — и сгинул бесследно. А вместе с ним с перрона исчезли и посторонние.
Картинки, подсмотренные в будущем, тоже быстро тускнели, выветривались из памяти. Через пару секунд они забылись совсем.
Зато пришло понимание — встреча, к которой он так долго готовился, состоялась. И Леонид Ильич вроде бы неплохо отнёсся к молодому хозяину Ставрополья…
Литерный поезд тронулся, увозя Брежнева со станции.
Горбачёв смотрел ему вслед.
Ветер хлестнул наотмашь, и Алексей невольно зажмурился, прижимая Анну к себе. А когда снова открыл глаза, всё вокруг исказилось.
Чёрно-белые декорации терялись в вихре помех.
Рябь накрыла спецпоезд, занавесила пеленой и ночной перрон, и людей на нём, и вокзальное здание с помпезной ротондой.
Растворился в серой метели «призрак» с проектором.
