Вахтанг Дадуа в своем неизменном кителе без всяких знаком различия восседал в кожаном кресле с папиросой в зубах. Профессор курил большую причудливо изогнутую трубку, я же стоял у открытого окна, вдыхая чистый воздух, который бывает только в Москве, и только в начале мая. Воздух пах сиренью парков, свежее политым асфальтом и еще чем-то неуловимым, тем, что присуще лишь моему самому любимому городу. В этом запахе был намешан аромат пирожков с мясом, которыми торгует лоточница возле нашего здания на Лубянской площади, здесь присутствовал немного кисловатый дух пива из близлежащего кафе «Ветерок» и щекочущий, сшибающий в ноздри, казалось, даже ощутимый на язык восхитительный привкус газ-воды «Лимонад Особый».
– Савва, товарищ Сорокин! – властный оклик шефа вернул меня с улицы в прокуренное нутро кабинета, который занимал шеф «Бесогона» Вахтанг Георгиевич Дадуа.
– Я! – я шагнул к столу и уселся на жесткий стул с высокой сделанной из массива дуба спинкой.
За время моей службы в отделе у нас с Дадуа установились ровные дружеские отношения, Вахтанг доверял моему опыту и прислушивался к моим словам. Я уже понял, что дело, которое принес нам этот чудаковатый и неуклюжий профессор будет очень трудным и опасным. У меня нюх на такие дела, особенно на те, что случились еще до революции. Сейчас профессор Кузин повествовал именно о тех временах. Его грамотная речь звучала плавно, но в то же время значительно, словно он читал лекцию в своем университете. Пропустив самое начало, я вслушивался в его слова, а он вещал:
– …и вот в 1914 году я, в ту пору действительный член российского географического общества при академии наук его императорского величества, распорядился о том, чтобы в эти труднодоступные места Хакассии была направлена экспедиция. Люди были отлично оснащены, но, увы, никто из них не вернулся обратно. Они погибли при весьма странных обстоятельствах…
Профессор закончил говорить, снял очки и принялся протирать их концом своего мятого давно не стираного галстука.
– Послушайте, товарищ Кузин, – Дадуа казался раздраженным, что бывало с ним крайне редко, – мы вам не Поганели и не Афанасии Никитины. Что вы от нас хотите? По-вашему, мы должны пройти маршрутом снаряженной вами экспедиции и выяснить обстоятельства гибели ее членов? Говорю сразу, это не по нашей части. У нас других забот хватает! Пусть на поиски следов вашей экспедиции отправляются ученые, или путешественники. Мы – чекисты. Думаю, вы пришли к нам не по адресу.
Вахтанг встал и протянул Кузину руку, давая понять, что разговор окончен. Но профессор и не думал уходить. Вместо этого он полез в карман своего старомодного пиджака и достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги.
– Прошу ознакомиться. Как сами понимаете, я явился к вам не с улицы. Я в курсе дела, и отлично осведомлен, что к вам в отдел случайные люди не попадают!
Он подал бумагу Дадуа. Тот развернул ее и сразу узнал летящий почерк министра госбезопасности.
«Тов. Дадуа, разобраться с делом профессора Кузина необходимо незамедлительно! Л Берия» – было написано на листе.
– Ясно. Вы были на приеме у министра, – Дадуа скомкал лист и, бросив его в большую хрустальную пепельницу, чиркнул спичкой, – и все же, вы, уважаемый товарищ Кузин, что-то недоговариваете. Учтите, недомолвки рождают подозрения.
– Вы правы, – Кузин зябко передернул плечами, словно на него дохнуло январской стужей, – я не сказал вам, что из той экспедиции вернулся всего один человек, наш геолог, университетский приват-доцент Вадим Стрельников. Он был безумен, при нем не оказалось ни лабораторных журналов, ни образцов пород, которые он собирал в экспедиции. Вадим был в изодранной одежде, на его теле были многочисленные раны. Он заговаривался, был крайне возбужден и сообщил мне, что все остальные члены экспедиции мертвы. Якобы, они то ли убили друг друга, то ли все вместе стали жертвами некого существа, которому и названия-то нет. Твердил, что те места обладают какой-то странной аурой смерти, вроде как, прокляты.
Профессор умолк, губы его дрожали, на лбу выступил мелкими капельками пот, но Кузин даже не пытался вытереть его носовым платком, который он бесцельно вертел в руках.
– Где сейчас Стрельников? – поинтересовался я.
– Умер в психиатрической лечебнице в том же 1914 году, – ответил Кузин, – родных у него не было, – поспешно добавил он, поразительнейшими образом предупреждая мой следующий вопрос.
– С тех пор много воды утекло. Почему вы пришли сюда только сейчас? – спросил Дадуа.
– Была первая германская война, – Кузин стал загибать пальцы на руке, – после случилась революция, после нее – голод тиф, Гражданская, а затем и Отечественная война. Не до экспедиций…
– А перед Отечественной войной? – не отставал дотошный Дадуа.
– Ничего от вас не скроешь, – грустно усмехнулся ученый, – я в лагере сидел довольно долго. Лишь недавно признан ошибочно осужденным, освобожден и восстановлен в должности. Так-то вот, господа чекисты…
– Вот оно как бывает, – Дадуа немного смутился.
