— Потерпевшими в нашем деле были уголовники. Один из них оказался наемным убийцей. Он был в федеральном розыске. Нам из УВД Татарстана прислали на него ориентировку. Сообщили, где он может скрываться. Два дня мы его караулили. Задержали. При нем были восемь тысяч долларов и оружие. Отправили его в ИВС. Утром его забрали опера и увезли в Питер по каким-то своим делам. Потом его осудили на двадцать лет зоны. А затем начался торг. К нему то и дело приезжали прокурорские и предлагали: дашь нужные показания — мы тебе сократим срок. В итоге через три года отсидки он вдруг «вспомнил», что МУР у него вымогал за освобождение пятьдесят тысяч долларов. Другим потерпевшим по нашему делу был чеченский боевик, который приехал в Москву лечиться. Нам поступила информация на него. Мы выехали и задержали его. Нашли у него пистолет, поддельный паспорт и поддельный техталон. А потом нам вменили в вину незаконное задержание. Якобы мы подкинули ему пистолет. И якобы незаконно применили наручники. Хотя ясно было, что он скрывался. Все следствие по нашему «делу» было фальсификацией от начала до конца. Следователи не знали, что с нами делать. Поэтому следствие и длилось так долго — больше четырех лет.
Тяжело вздохнув, мой собеседник выдает наболевшее:
— Я до сих пор не знаю, зачем нас посадили. Кому мы мешали? Впрочем, догадываюсь…
— Какой вам срок дали?
— Четырнадцать лет строгого режима. Это очень много. Одним из так называемых подельников по моему делу проходил мой коллега, у которого произошла страшная драма. Накануне ареста он отдыхал где-то за городом, катался на лыжах и сломал себе позвоночник. Его арестовали и тоже привезли в Лефортово, где он пролежал на койке четыре с половиной года. На суд его приносили на носилках. В итоге осудили на тринадцать лет. У меня тоже произошла трагедия. Через два месяца после того, как меня арестовали, погиб мой сын. На него набросились на улице хулиганы, жестоко избили. И я сам потом читал в одной из московских газет: мол, сами «оборотни в погонах» убили сына Чатова с той целью, чтобы он не смог дать в суде показания против отца. Ну не подонки ли могли все это придумать?
Перебив сам себя, Сергей Васильевич вдруг спрашивает:
— Вы пьете воду?
Заметив мой недоуменный взгляд, он поясняет:
— Извините, волнуюсь, мне надо выпить воды.
Судорожно пьет. Понемногу успокаивается и продолжает свою исповедь:
— Изоляция от общества накладывает свой отпечаток. Замкнутое пространство. Узкий круг общения. Нет средств для расширения своего лексикона. Через три года пребывания в Лефортово я вдруг понял, что разучился… говорить! Ко мне приходил адвокат, а у меня язык не поворачивался — в прямом смысле — отвечать на его вопросы. Я спросил адвоката: как мне быть? Он посоветовал нанять репетитора.
— Где, в тюрьме?
— А где же еще.
— Наняли?
— Да, нанял.
— И его пропускали?
— Он приходил под видом адвоката.
Спрашиваю Чатова, чему может научить зона. Отвечает не задумываясь:
— Зона ничему не научит, если сам не захочешь учиться.
В будущее он смотрит с оптимизмом:
— Я выучил в колонии английский язык. Научился работать на персональном компьютере.
О прошлом говорит безапелляционно:
— В отношении меня был вынесен преступный приговор преступной группой под видом суда. Я не считаю виновным ни себя, ни своих товарищей. Нам хотели доказать сто тридцать эпизодов преступных действий, но вменили (а не доказали) только четыре преступления.
— Я работал в Красноярске природоохранным прокурором. В круг моих обязанностей входила вся природоохранная деятельность Красноярского края. Исполнял обязанности на протяжении пяти лет, а до этого был начальником следственной части краевой прокуратуры, заместителем прокурора центрального района. То есть я — профессиональный прокурорский работник. Отработавший в прокуратуре с 1972 года. В свое время закончил дневной юридический факультет Томского университета имени Куйбышева. По распределению попал в прокуратуру Красноярского края. Прошел все ступени прокурорской лестницы.
— За что вы попали в колонию?
