— Вы собираете материалы по нашей зоне? — спрашивает он.
— Да, собираю.
— Можно с вами поговорить? Меня зовут Александр Михайлович, 1955 года рождения, содержусь под стражей с 22 апреля 1997 года по статьям 105-й и 167-й…
— О чем вы хотите поговорить?
— В зале суда, где мне оглашали приговор, не было герба и флага Российской Федерации…
— В самом деле?
— Даже судья не имела одежды.
— В каком смысле?
— Не имела мантии.
— Вы считаете это серьезным нарушением процедуры судебного производства?
— Конечно, это нарушение. Меня осудили как в 37-м году — неизвестно кто и неизвестно за что.
И вдруг словно спохватившись, он вскрикнул:
— Вы понимаете, о чем я вообще говорю?
Я внимательнее пригляделся к нему. Передо мной стоял немолодой человек, очевидно, с большим сроком, полностью поглощенный своими мыслями, и, кажется, находившийся на грани нервного срыва. О таких осужденных в зоне говорят, что им терять нечего…
— Я проработал в МВД восемнадцать лет восемь месяцев и двадцать четыре дня, — сообщил он, и немного подумав, добавил. — Имею четырнадцать благодарностей, две медали — за десять и пятнадцать лет службы, награжден знаком «Отличник советской милиции».
— Где вы работали?
— В Московском РОВД Санкт-Петербурга.
— В какой должности?
— Я был старшиной РОВД.
— В каком звании закончили службу?
— Прапорщик милиции.
Спрашиваю, за что он попал в зону.
— За чужое преступление, — у моего собеседника начинает дрожать голос. — Я разменял квартиру и переехал жить по новому адресу. С соседкой я жил в хороших дружеских отношениях. Даже комнату не закрывал…
— То есть у вас была всего одна комната?
— Да, у меня была одна комната, а еще две комнаты были у соседки. Соседка прописала к себе родственника. Этот родственник оказался пьяницей. И безработным. Под старый новый год, с 13 на 14 января 1997 года, он не пришел домой. Соседка переживала, что ее родственника нету. Утром пришли его друзья, и он вместе с ними пришел. И что там у них в комнате произошло, мне не известно. А я находился в своей комнате. Потом я услышал запах гари, как будто горят провода. Телевизор в своей комнате выключил. Когда вышел на коридор, увидел дым. Тянуло из соседкиной комнаты. Я постучал — тишина. Открыл дверь — толкнул ее плечом — и сразу произошла вспышка. Произошел доступ кислорода — туда поступил воздух, так как входная дверь была открыта. Расстояние от входной двери до комнаты было всего лишь метр. Я — к телефону своему. Телефон не работал. Я выбрался из квартиры. На улице позвонил по телефону. Вызвал пожарных. Обратился в отдел милиции. Приехала следственная группа. И меня арестовали. Потом меня обвинили в убийстве. И на суде мне заявили: «Ты хотел скрыть следы преступления».
— Какой у вас срок?
— Восемнадцать лет. И я не знаю, за что. За чужое преступление? Я чужое преступление на себя не брал и не возьму.
Наконец, немного остыв, он повторяет:
— Преступление я не совершал.
А потом совершенно неожиданно говорит:
— Спасибо за внимание.
И уже спокойной походкой возвращается к своим товарищам.
Зона похожа на армию. Но в армии знаешь, что через год выйдешь…
В зоне все ходят, как у нас говорят, на ручнике, сдерживают себя постоянно. Видимое благополучие — только мнимое.
Зона — это вынужденная командировка.
В зоне сейчас спокойно. С опаской я гляжу на это. Не может в зоне быть спокойно.
Трудно заставить себя писать домой письма. О чем? О том, что был на работе, копал канаву? Поэтому начинаешь писать от третьего лица.
Я-то в зоне проживу, а наказали тех, кто меня любит: мать, жену.
В тюрьме обязательно нужно хоть с кем-то общаться. Если не общаться, уйти в себя, переживать, то по коже пойдет сыпь. Появятся болячки, зуд. Так со многими бывало.
В зоне соблюдается правило: не укради. Если опустится, то его опустят. Он боится. «Лучше два раза спросить, чем один раз взять без спроса» — так говорят здесь. За спрос не спросят.
В тюрьме нельзя врать. Лучше промолчать.
В тюрьме свои правила. Нельзя говорить спасибо. Надо говорить: «Благодарю от души».
В тюрьме нельзя храпеть. Сразу разбудят.
В зоне не принято расспрашивать, если человек сам не расскажет.
Заповедь в зоне: не бери в долг, но и не давай. Хочешь курить? Нет табака? Откажись вообще. Чтобы не быть зависимым от кого-то.
Некоторые осужденные делают здесь наколки. Зачем? На память о зоне!
Это же идиотизм!..
У кого большой срок — больше двадцати лет — они на грани срыва. На грани шизофрении. Хотя ведут себя внешне нормально. Но у него как будто перед глазами пелена, как у сектантов.
В зоне у многих плохо с психикой. Нервные расстройства…
В колонии есть молельная комната. Туда ходят, молятся. Но не каются, они просят побыстрее их освободить.
