Он достаточно хорошо знал, что она отгораживается от прошлого, но должны быть способы дать ей понять, что прошлое означало для него. Она могла бы избежать столкновения с ее собственным прошлым, если ей этого хотелось, хотя он считал это ошибкой. Но разумеется, она могла бы увидеть, как человек может тратить свое время и силы на расшифровку других веков, чтобы они рассказали нам о нас самих, чтобы расположить нас в длинной цепи народов, которые являются частью нас – ведь все мы часть человеческой расы, – а также для чистой радости познания. Анна любила узнавать, она бы поняла его страсть и разделила бы ее. Потом, наверное, она разбила бы скорлупу, внутри которой что-то, казалось, спит. Или, может быть, позволила бы ему разбить это. И разбудить ее.
Он покачал головой, смущенно улыбнувшись самому себе. Гробница досталась ему, он накручивает фантазии, как школьник. Он посмотрел сквозь дверной проем, на тот путь, что они проделали.
– Я думаю, потребуется год, чтобы все описать, занести в каталог, как ты думаешь?
– Самое меньшее, – согласился Хосни, – зачем торопиться, так можно и перепутать что-нибудь.
– Нам понадобится дополнительная охрана. Сколько человек было здесь до сих пор?
– Трое. Нам потребуется армия. Я поговорю с полицией Луксора; они нас выручат для начала, пока из Каира не пришлют кого-то. Хочешь поработать теперь над планом?
– Не один, нам нужно вызвать твоего начальника из отдела Древностей и Туризма. Если мы не осчастливим его, и все правительство, у меня возникнет чувство, что мой музей очень вежливо можно отставить в сторонку. Эта гробница так велика, что Египет захочет все оставить себе, я понимаю это, но собираюсь что-то получить и для нас.
– Ты должен, ты должен получить, ты проделал такую работу, затратил деньги...
– Однако, это наследие Египта и большая часть останется здесь. С этим у меня проблем нет, я просто не хочу быть отброшенным. О'кей, почему бы тебе не отправиться в Луксор и не найти нам три смены охраны? Я позвоню в Каир сегодня же вечером. Сюда прибудут люди. Потребуется больше двух недель, чтобы доставить рабочих и оборудование, потом мы начнем выносить предметы.
Когда Хосни ушел, а рабочие поднялись наверх, чтобы съесть свой обед в тени машин, Джош прошелся по комнатам в одиночестве. Возбуждение и радость победы будоражили Джоша, но когда он стал фотографировать каждую комнату, чтобы иллюстрировать статьи, которые напишет о своей находке, движения его были точными и осторожными. Теперь он один освещал помещение своим фонарем, он нес его в руке, или клал на пол; фантастические тени метались по стенам и потолку заставляя нарисованные сцены смещаться и оживляя их! Он закреплял фонарь на кучах щебня и пользовался вспышкой, чтобы фотографировать каждую комнату под всеми углами. Тишина была абсолютной: спокойная, мирная, безразличная к миру, лежащему наверху. Интересное противопоставление, подумал Джош: в этом месте смерти, величайшими казались и безмятежность и красота.
Фотографируя предметы вперемешку и делая укрупненные снимки отдельных вещей, он понял, что фотографирует и для Анны, и для своих будущих статей. Джош уже придумывал, как опишет каждый слайд, который будет оживать на стене его квартиры, как расскажет Анне истории, составлявшие всю египетскую мифологию.
«Если мы когда-нибудь будем смотреть слайды вместе, – подумал он, – или если вообще будем вместе». Но это не помешало ему думать о ней, переходя из комнаты в комнату, и скоро создалось впечатление, что она идет рядом с ним, широко раскрытыми глазами глядя на великолепие, которые он фотографировал, ее голос вторил его восторгу, ее руки деликатно прикасались к золотым статуям и алебастровым вазам, оставляя все, как было, до прихода экспертов. И когда Джош вернулся, наконец, ко входу и стал подниматься наверх, присутствие Анны было так реально, ее место рядом с ним так естественно, что он понял: каким-то образом он найдет способ привести ее сюда.
Из своего отеля в Луксоре тем же вечером он позвонил ей в Лос-Анджелес. Разница в десять часов, рассчитал он, и, уже начал называть телефонистке номер телефона ее офиса, когда вспомнил, что это воскресенье. Но когда он дал домашний номер, ответа не было. Он откинулся в кресле, глядя в окно на лодки, плывущие по Нилу. Прошло четыре дня после Рождества, она могла еще быть в Тамараке. Но теперь вдруг ему расхотелось ей звонить. Что он сказал бы? «Я хочу, чтобы ты была здесь, это самое потрясающее время в моей жизни, и я хочу, чтобы ты разделила его со мной».
На ее конце было бы молчание, он мог бы почувствовать, как она отталкивает его даже по телефону.
Даже на расстоянии в десять тысяч миль. «3 а ч е м, Джош? Почему ты хочешь, чтобы я была т а м?»