Однако Дженни продолжала сидеть. Ее улыбка исчезла.
— Я кое о чем подумала. И поняла.
— И что же?
— Как он все понял.
— Кто?
— Тот человек сегодня вечером. Рейнольдс.
— Просто, наверное, разглядел меня в глазок и узнал.
— Нет, не думаю. Мне показалось, что сирены завыли до того, как ты постучался в дверь.
— Вот как?
— Да.
— Да, ты права, наша главная проблема — женщина-полицейский.
— Расскажи мне о ней.
Пелл поцеловал Дженни и провел рукой по ее худой спине, дошел до резинки слаксов, коснулся кружев трусиков.
— Не здесь. Пойдем в номер. Я расскажу тебе о ней в номере.
— Мне это надоело! — провозгласила Линда Уитфилд, кивнув на экран телевизора, на котором снова и снова повторялись сообщения о Дэниэле Пелле.
Она прошла на кухню, приготовила кофе без кофеина и чай, затем принесла чашки, молоко, сахар и несколько пирожных. Ребекка взяла кофе, но отставила его и снова стала потягивать вино.
— Ты очень хорошо сказала тогда, за обедом, — заметила Саманта.
Она имела в виду молитву, которую Линда прочитала перед обедом. Линда явно импровизировала, но сделала это хорошо и убедительно. Саманта в Бога не верила, но ее тронули слова Линды о душах людей, загубленных Дэниэлом Пеллом, и, конечно, просьба о скорейшем разрешении трагической ситуации, благодаря которой они собрались здесь. Даже Ребекка и та растрогалась.
Еще совсем маленькой девочкой Саманта очень хотела, чтобы родители отвели ее в церковь. Многие ее подруги ходили туда вместе с семьей, и Саманте казалось, что так должны поступать все родители. Впрочем, девочку вполне бы устроило, если бы вместо церкви ее взяли с собой в магазин или прокатились с ней в аэропорт посмотреть, как взлетают и садятся самолеты, подкрепляясь хот-догами. Ведь так поступали родители Элли и Тима Швиммеров, жившие по соседству с родителями Саманты.
«Как отвратительны эти воспоминания, — подумала Саманта. — Хватит с меня!»
За ужином они говорили обо всем, что приходило в голову: о политике, погоде, о Кэтрин Дэнс. Ребекка, подвыпив, попыталась разговорить Линду, узнать, почему она стала такой религиозной. Но Линда — так же как и Саманта — сразу почувствовала, что в вопросах Ребекки содержится вызов, и потому отвечала уклончиво и неопределенно. В «семье» Ребекка была самой независимой из всех трех и по сей день оставалась самой грубой и бестактной.
Тем не менее Линда все-таки рассказала подругам о своей жизни. Она руководила приходским центром. Как поняла Саманта, она кормила бездомных, а также помогала брату и его жене с приемными детьми. Из слов Линды, да и по жалкому внешнему виду можно было понять, что с деньгами у нее туго. Тем не менее она настаивала, что в духовном смысле слова жизнь у нее «богатая» — фраза, которую Линда повторила несколько раз.
— Ты по-прежнему не общаешься с родителями? — спросила ее Саманта.
— Нет, — тихо ответила Линда. — Брат иногда с ними видится, но я никогда.
Саманта вспомнила, что отец Линды вскоре после ее ареста баллотировался на какой-то пост и проиграл, так как его соперник в своих выступлениях заявлял, что если Лайман Уитфилд не способен поддерживать порядок в собственной семье, хорошего руководителя из него никогда не получится.
Линда добавила, что она встречается с мужчиной из их общины.
— Очень милый, — ограничилась она краткой характеристикой. — Работает у «Мейси».
Линда не стала углубляться в подробности, и Саманта так и не поняла, какие у них отношения — любовные, или они просто хорошие друзья.
Ребекка была гораздо более откровенна о своей личной жизни. «Женская инициатива» процветала. У Ребекки было четверо сотрудников, работавших полный рабочий день, и она жила в кондоминиуме с видом на залив. Что касается ее любовной жизни, то она не преминула сообщить о своем последнем бойфренде, ландшафтном дизайнере почти на пятнадцать лет старше ее, но красавце и очень богатом. Ребекка хотела выйти за него, но, как поняла Саманта, для их брака существовала масса препятствий, и бойфренд Ребекки еще не развелся с предыдущей женой. Кроме него, Ребекка упомянула еще нескольких своих возлюбленных.
