Случись вам задолго до эпидемии обратиться к специалисту с вопросом, почему люди проводят часть суток в беспамятстве, вам бы ответили фразой, бытующей еще со времен Древней Греции: в теории люди спят затем, чтобы забыть. Как утверждают эксперты, во сне мозг фильтрует события минувшего дня и отсеивает ненужные воспоминания. В сознании Сары остается лишь ласковый взгляд Акила, когда тот спросил, где она пропадала, мелодичный голос его матери и тепло влажной ладошки Либби по дороге домой.
В отличие от большинства, Сара все же просыпается.
Ее будит крик. Либби. Либби кричит у изножья кровати.
– Я думала, ты не очнешься!
Сара по-прежнему во власти сна. Снилось что-то про маму. На ней был зеленый кардиган, как на фотографии, которая хранится в ящике стола. Еще кухня. Они сидели на кухне. Однако попытка облечь сон в слова рассеивает чары – так некоторые звезды исчезают с неба, если смотреть на них в упор.
Сара стряхивает с себя остатки дремы и снова оказывается в спальне, сквозь щели в заколоченных окнах сочится солнечный свет. Рядом сестренка, глаза покраснели от слез.
– Тебе нужно в больницу. – Либби стаскивает с нее одеяло. Простыня покрыта бурыми пятнами. – У тебя кровь.
Сон выветривается окончательно, остается лишь горькое послевкусие, как царапины от коньков на льду.
– Постой… – Сара садится и чувствует, что джинсы промокли насквозь. – Мне надо подумать.
Когда ситуация проясняется, на душе становится чуточку легче.
– Я не больна, – объявляет Сара.
Сара не относилась к числу тех, кто с нетерпением ждет заветного дня. После просмотра видео в школе она надеется, что ей повезет и ее минует неприятная участь. Собственно, почему бы и нет. В голове не укладывается, как такая аномалия может считаться естественной.
– Не думала, что будет столько крови! – кричит она сестренке через дверь ванной.
Адреналин сопровождает каждый новый шаг: вот Сара снимает джинсы, подкладывает несколько слоев туалетной бумаги, которую чуть погодя сменит сложенное полотенце, глотает две таблетки панадола. Ей немного стыдно и радостно, что отца нет сейчас рядом. Мелькает мысль о матери Акила – она наверняка сумела бы помочь.
Сара слышит возню в коридоре. Следом раздается странный хрюкающий звук.
– Либби? – зовет Сара.
Тишина.
Она выскакивает из ванной и обнаруживает Либби на полу. Сестра хохочет. Давится от смеха.
– Это не смешно!
Либби держится за живот, словно боится обмочиться.
– Прекращай! – рявкает Сара.
Но Либби не унимается.
– Хватит!
– Не могу! Я думала, ты умираешь, – стонет Либби. Привлеченные шумом котята трутся мордочками о ее плечо. – И глянь на свои джинсы.
Но Сара лишь смутно ощущает животное безразличие вселенной, безжалостную, как вирус, сущность природы, которая неустанно множит свои невзгоды.
В миле от городской границы на придорожную стоянку перед поворотом в лес начинают стекаться родители. Ближе не подпускают солдаты.
Это возмутительно, переговариваются между собой мамы и папы. Прямое нарушение прав их детей. Они звонят адвокатам. Звонят представителям и сенаторам своих штатов. Звонят в СМИ. Наблюдают, как военный транспорт въезжает и выезжает из города. Чей-то отец пробует забраться в кузов военного грузовика, но его прогоняют солдаты.
Одни ночуют в машинах. Другие в палатках. По очереди катаются за едой.
Они собираются небольшими группками, делятся новостями и одеялами. Большинство детей до сих пор не уснули, так почему не выпустить их из города и не позволить переждать карантин дом?
Появляются плакаты с протестными лозунгами. Камеры.
Среди собравшихся – мама ничего не подозревающей Мэй. Который день она ночует на границе в своем «универсале». Хоть какая-то отдушина – находиться в относительной близости от ребенка. Мэй вторые сутки не отвечает на звонки. Молчание может означать только следующее – либо она заболела, либо это очередное доказательство извечной истины: родители пекутся о детях куда больше, чем те о них.
Спустя сутки после объявления карантина Мэтью и Мэй присоединяются к толпе у заграждения на Рекуэрдо-роуд. Они стоят плечом к плечу в джинсах и толстовках, лица скрыты за белыми масками, на руках синие перчатки. Мэй озирается по сторонам. Нервничает. Мэтью смотрит прямо перед собой.
Именно Мэй предложила сдаться. В ней зреет нечто доселе неведомое, масштабное, как чувство долга.
Вопреки ожиданиям, Мэтью соглашается. Он все хорошенько обдумал.
– Это максимум того, что мы можем сделать для остальных людей.
Однако Мэй руководствуется не столько доводами рассудка, сколько наитием – она нутром чует, что поступает правильно.
Два ряда ограждений высятся посреди дороги, где заканчиваются государственные лесные угодья и начинается Санта-Лора, отмеченная россыпью хижин в лесу. На старом указателе неподалеку виднеется надпись «Добро пожаловать в Санта-Лору».
