Где границы наших прихотей? Дано ли нам право решать, что важнее: человеческая жизнь или наслаждение, испытываемое убийцей? Герой Дэвида Эйткена — маньяк, обожающий женские уши, — изучает их физиологические особенности на своих жертвах-проститутках. У этого «младшего брата» «Парфюмера» Патрика Зюскинда внутренний мир страшно убог, что лишь усиливает его порочные инстинкты. Через шокирующие сцены насилия, через самого героя, внушающего одновременно отвращение и жалость, автор стремится выразить глубокую мысль: бойтесь своих желаний, ибо имя им — смерть.
Страдаю странным я недугом,
Но он меж тем не значит ничего…
Горе человеку, которому недостает своеобразия.
У нас нет закона, соответствующего вашему преступлению.
Запертый в тюремной камере маньяк-убийца (так называемый маньяк-убийца) ощущает дуновение холодного зимнего ветра ничуть не меньше обычного человека. Уж поверьте.
Кемпердаунская тюрьма, предназначенная для содержания ненормальных преступников, носит название «Психиатрическая лечебница изолированного типа категории А», что дает повод именовать ее «Плитка». Однако шоколадом здесь и не пахнет, а жизнь местных обитателей, скажем прямо, отнюдь не сладкая. Особенно в декабре месяце…
Чтобы еще больше усугубить мое положение, власти обеспечили мне камеру с видом на побережье. Из своего окна я могу наблюдать то самое место, где река Тей ныряет в Северное море. Кажется, воды реки не слишком-то радуются этой встрече — во всяком случае, не в данное время года.
Впрочем, сдается мне, если уж человек был осужден нашим ущербным обществом, оно способно упрятать его в местечко и похуже, нежели отчасти отапливаемые кулуары Плитки. Моя психушка — не самая худшая, так что не забивайте себе голову этой проблемой.
Во времена, когда джут был королем, а Данди — его королевским доменом[1], предместья Броти Ферри считались самой богатой квадратной милей Европы. Само собой, джутовым баронам девятнадцатого столетия не очень-то хотелось жить бок о бок со всяческими народными массами, корячившимся на полях окрест Данди. Были призваны архитекторы, нарисованы чертежи — и вскорости на скалах Броти Ферри воздвиглись многочисленные замки, парившие, подобно аэростатам, над живописными речными берегами.
Возможно, текстильные магнаты Данди-Джутополиса и наслаждались видами из своих особняков-аэростатов, но в моем случае все эти пейзажи только подчеркивают тяготы заключения. Когда я вытягиваю шею (которая в те стародавние времена наверняка уже была бы вытянута по-настоящему — пеньковым галстуком, сплетенным из местной джутовой продукции), я вижу реку Тей и оба ее моста — автомобильный и железнодорожный. Или, как называла их моя матушка, «старую напасть и новое горюшко». Боже, подставь там, у себя в раю, удобную скамеечку под ее усталые натруженные ноги! Мне страшно подумать, что бы она сказала, узнав о моей новой «квартире» на этих крутых берегах. Провалив экзамен по вождению семнадцать раз подряд, мама возненавидела автомобильный мост и все, ради чего он был построен. Горькая ирония: потратив массу усилий для того, чтобы сбежать из этого города, я теперь вынужден провести в нем остаток дней своих — как гаденько сообщил судья. В процессе фарса, по недоразумению названного судом, он так искусно играл на чувствах публики и так нагло перевирал факты, что никакая низость в этом человеке уже не способна меня удивить. Подозреваю, что теперь у него есть собственное болталово-шоу на телевидении.
Я родился в 1946 году, который теперь кажется столь же далеким, как черно-белые телевизоры.
Герои войны — по крайней мере, те из них, кому хватило смелости вернуться в Данди, — получили все самое лучшее. В случае Уильяма Адамсона el famille[2] это оказался муниципальный участок в необжитой глуши с прилагающимся к нему домом. Благодеяние сие свершилось аккурат после того, как отец вернулся домой, освободив Париж… Участок наш назывался Черный Угол, и теперь, будучи взрослым и оглядываясь назад, я прихожу к выводу, что он был не самым плохим местом в этом мире. Уж точно не чета тем зловонным дырам, которых за свою жизнь я облазил предостаточно. Дом наш располагался в живописном местечке посреди леса. В те дни детишки могли без опаски играть в кущах и пущах, не опасаясь извращенцев и маньяков, подкарауливающих их в зарослях. Ведь тогда большинство из нас еще лежали в своих колясочках (ха-ха!). Впрочем, лично я в жизни своей не обидел ни одного ребенка: их уши слишком малы для определенных вещей…
Происхождение названия «Черный Угол» и по сей день остается тайной, но предположения были таковы:
1. По соседству некогда располагался сарай черного цвета.
2. Окружающий лес — один из самых густых и темных в Шотландии.
3. Одно время здесь обитал мрачный призрак по прозвищу Черная Кожура.
Смешная шутка, правда? Можете угадывать, какая из версий более всего нравилась нам в детстве (никаких призов за правильный ответ). А еще (и вот тут уже можно было бы выдать Букеровскую премию за лучший парадокс года) это спокойное местечко, этот безмятежный rus in urbe[3] — именно он и породил меня, монструозное чудовище.
Итак, глава первая: я родился.
