– Так, значит, белый офицер, ковпаковец и тувинец?
– Тувинский доброволец. Как твой дед.
Да, дедушка, Ооржак-оол Балдан… Пошел воевать после того, как на его брата пришла похоронка. Женился на моей бабушке и осел в Макеевке, откуда она была родом. Его я, увы, не помню – он умер, когда мне был год, – но папа много о нем рассказывал, когда я была маленькой.
Мой любимый папочка, Кечил-оол Балдан… Помню его в детстве – бесстрастное смуглое лицо, так преображавшееся, когда он улыбался… А потом на шахте имени Кирова в моей родной Макеевке произошел взрыв метана, и я помню, как вернулась из школы, а мама в одночасье поседела – папино тело подняли на поверхность одним из первых.
Через сорок дней мама объявила нам, что мы возвращаемся в ее родную станицу Луганскую, и с тех пор я жила там – до того дня, как поступила в медицинский в Донецке.
– Его зовут… Тулуш, да, Кызыл-оол Тулуш. А других – поручик Белой армии Андрей Фольмер и старший лейтенант Михаил Студзинский. Он, кстати, вроде из станицы Луганской.
– Студзинский, говоришь? Девичья фамилия моей мамы – Студзинская. Вот только не осталось Студзинских в нашей станице, кроме нее. А как его зовут?
– Михаил Григорьевич.
Я побледнела – конечно, при смуглой коже это не так заметно, но Ада на меня посмотрела и спросила:
– Сестренка, что с тобой?
– Так звали дедушкиного старшего брата. Вскоре после освобождения Луганской от него пришло письмо – так-то и так-то, жив, здоров, чего и вам желаю, бью немца, а где – сказать не могу. Всех вас обнимаю… Дедушка мне это письмо показывал. Сам он, равно как и деда Гриша, мой прадедушка, ушел в партизаны – прадеда убили, дед, которому и было-то шестнадцать лет на конец войны, стал «сыном полка»…
– Интересно. Надеюсь тебя познакомить с Михаилом.
– А не влюбилась ты в него часом?
– Ты знаешь, мне все трое нравятся…
– Вот только Михаил Григорьевич на самом деле не Студзинский, а Апостолов. Его настоящий отец был казачьим офицером и умер в двадцать втором, что ли, году. Твой родственник, скорее всего, ты же из станичных Апостоловых.
Ада побледнела – судя по всему, она отдавала предпочтение именно брату моего дедушки…
– Марин, ты не поверишь – если это так, то Миша Студзинский – младший брат моего прадеда… Слыхала я, что прапрабабушка вышла во второй раз замуж то ли за немца, то ли за поляка. Но мой прапрадед – казачий урядник из станицы.
– Ладно, не бери в голову, а, главное, выздоравливай. А мне нужно обход сделать. Потом еще поболтаем.
– Вот только никому ни слова, лады?
– Подруга, ты меня знаешь, держать язык за зубами я умею. Конечно, Мюллер говорил, «что знают двое, знает и свинья», но это не про меня.
Ада кивнула, а я продолжила:
– А вот познакомиться с ними я бы не отказалась, тем более что по крайней мере один из них – и твой, и мой родственник – пусть сводный. Обещаю, я не буду никого у тебя отбивать.
– А я и не боюсь, – покраснела Ада. – Познакомлю, конечно. Если, конечно… ведь они – все трое – теперь на фронте. В моей части. На Саур-Могиле… – И глаза ее заблестели.
– А вот этого не надо. Всё будет хорошо…
В палату ворвалась медсестра:
– Доктор, азиатка из комы вышла!
Сквозь забытье я услышала умиротворяющий голос женщины, который помог мне найти силы, чтобы не скатиться обратно в черную вязкую бездну. Я с огромным трудом приоткрыла глаза – голову повернуть мне было трудно – и увидела над собой тусклую электрическую лампочку под матовым стеклянным абажуром. Потихоньку ко мне начало возвращаться обоняние – пахло свежевымытым полом, средствами дезинфекции и чем-то неуловимым, чем, наверное, пахнут все больницы. Впрочем, куда я еще могла попасть? А точнее, где я и как давно нахожусь без чувств?
В голове роились обрывки воспоминаний. Вот я в гостинице в Амстердаме, просыпаюсь рано утром, чтобы одеться и подготовиться к вылету. В девять я уже в аэропорту – экипаж готов к полету, ждем, когда подадут самолет. В двенадцать тринадцать мы покинули терминал, а в двенадцать тридцать один взлетели. Все, как обычно. Или не совсем. У меня было такое чувство, что в тот день могло случиться нечто страшное.
В три с небольшим часа дня по амстердамскому времени я принесла кофе и бутерброды пилотам корабля. Командира корабля, Юджина Леонга, я знала хуже – тем более он был малайзийским китайцем, а в Малайзии между нами и ними существует некая незримая стена. Но он всегда был подчеркнуто вежлив и дружелюбен. А вот второй пилот – Мухамад Абдул Рахим – был старым другом моего отца, и, когда он находился на борту лайнера, по возникшей не так давно традиции, кофе ему приносила именно я. Встречали меня обычно шутками, впрочем, никогда не выходившими за рамки приличия. Но на этот раз я застала их за весьма серьезным разговором.
– Не могу понять, почему диспетчер направил нас прямо в зону боевых действий, да еще велел снизить эшелон. Других самолетов ведь не наблюдается…
