– Не верьте всему, что болтают, – пожал он плечами.
К полудню многие пассажиры поднялись на палубу. Помимо крестьян-минангкабау, на борту находились ачехцы, тайцы и малайцы – всего человек сто эмигрантов, включая нас с Дианой. Слишком много в пересчете на свободные каюты, но в трюме имелось три алюминиевых контейнера с продуманной системой вентиляции, переоборудованных под общие спальни.
Короче говоря, все это вовсе не походило на нелегальный бизнес из прошлого, на полную лишений и смертельно опасную перевозку беженцев в Европу или Северную Америку. Почти все люди, ежедневно проплывавшие под Дугой, попросту не попали в мизерные программы переселения, санкционированные Организацией Объединенных Наций, зато у пассажиров зачастую имелись свободные деньги. Команда (многие из моряков провели в Порт-Магеллане несколько месяцев и были прекрасно осведомлены обо всех его прелестях и подвохах) относилась к нам с уважением.
Один матрос устроил на главной палубе некое подобие футбольного поля, отгородив его сеткой, и теперь несколько детей играли там в мяч. Мяч то и дело вылетал за сетку и падал Джале на колени, отчего тот сильно сердился. Сегодня он, похоже, встал не с той ноги.
Я спросил, когда корабль перейдет на ту сторону Дуги.
– По словам капитана, через двенадцать часов, плюс-минус. Если не изменится скорость.
– Последний день на Земле, – сказал я.
– Не шутите так.
– Я не шучу. Он в буквальном смысле последний.
– И давайте-ка потише. Моряки – народ суеверный.
– Чем займетесь в Порт-Магеллане?
– Чем займусь? – Джала вскинул брови. – Перетрахаю всех красоток. И, пожалуй, парочку страхолюдин. Чем мне еще заниматься?
Футбольный мяч снова вылетел за сетку. На сей раз Джала подхватил его обеими руками и прижал к животу.
– Проклятье, я же вас предупреждал! – крикнул он. – Вот и доигрались!
Детишки (человек двенадцать) тут же налетели на сетку и недовольно загомонили, но лишь один из них – не кто иной, как Ен, – отважился выйти за пределы поля и вступить в открытую конфронтацию с Джалой. Ен весь вспотел, а грудь его ходила ходуном, словно кузнечные мехи.
– Отдайте, пожалуйста, мячик, – сказал он.
– Мячик, говоришь?
Джала, надменный и разгневанный (хотя я не видел никаких оснований для гнева) встал, крепко прижимая мяч к груди.
– Мячик тебе нужен? На, бери!
Он пнул мяч, и тот взмыл вверх, перелетел через палубное ограждение и плюхнулся в сине-зеленые воды огромного Индийского океана.
Ен посмотрел на Джалу – сперва озадаченно, затем сердито. Негромко сказал что-то язвительное по-минангски. Джала побагровел и отвесил мальчишке оплеуху – такую, что тяжелые очки Ена слетели с лица и звякнули о палубу.
– Извинись, – потребовал Джала.
Ен зажмурился, упал на колено, несколько раз то ли вздохнул, то ли всхлипнул. Наконец встал. Прошагал по палубному настилу, поднял очки, водрузил их на нос, вернулся, с достоинством расправив плечи (с удивительным достоинством, подумал я), встал перед Джалой и сказал еле слышно:
– Нет. Это вы извинитесь.
Джала охнул и выругался. Ен съежился. Джала замахнулся снова.
На середине замаха я перехватил его запястье.
– Это еще что? – Джала изумленно взглянул на меня. – Отпустите!
Он попробовал вырвать руку. Я не отпускал.
– Больше его не бей, – сказал я.
– Буду делать, что хочу!
– Я не против, – сказал я, – но больше его не бей.
– Ты! После всего, что я для тебя сделал!..
Он снова взглянул на меня.
Не знаю, что он прочел у меня на лице. (Не знаю даже, что именно я чувствовал в тот момент.) Так или иначе, мой вид его смутил. Стиснутый кулак разжался, и Джала сник.
– Америкос шизанутый, – буркнул он. – Все, я пошел в столовую.
Джала обвел взглядом собравшихся на крики и бросил детишкам с матросами:
– Где мне обеспечат покой и уважение!
Затем величественно удалился. Ен все еще глазел на меня, разинув рот.
– Мне жаль, что так вышло, – сказал я. – Но мячик вернуть не могу.
Ен кивнул.
– Ничего, – еле слышно сказал он и потрогал щеку там, где остался след от удара Джалы.
Позже, во время ужина в кают-компании, за несколько часов до транзита, я рассказал Диане об утреннем инциденте:
– Даже не задумался о том, что делаю… Само собой вышло. Как рефлекс. Это потому, что я Четвертый?
– Может быть. Неосмысленный порыв защитить жертву – тем более ребенка. Со мной такое бывало. Наверное, марсиане прописали это в своей нейромодификации. Конечно, если допустить, что они могут управлять столь тонкими чувствами. Жаль, что здесь нет Вона Нго Вена. Или хотя бы Джейсона. Они бы все объяснили. Ощущение было неестественное?
– Нет…
– Твое поведение не показалось тебе неверным или неуместным?
– Нет… Думаю, в той ситуации я повел себя совершенно правильно.
– Скажи, до процедуры ты поступил бы так же?
– Возможно. Или захотел бы так поступить. Но, скорее всего, завел бы внутренний монолог и упустил время.
– То есть реакция тебя не расстроила?
