Самые разные люди, в том числе и его друзья, не раз пытались помочь ему материально.
Однако никаких подарков он не хотел принимать ни за что. Единственная услуга, которую он соглашался принимать, — это если кто-то помогал ему сбывать отшлифованные стекла.
Если какой-нибудь состоятельный доброжелатель хотел быть ему полезным, он мог сделать это не иначе, как заказав мастеру-шлифовальщику несколько тысяч стекол, которые будто бы предназначались для продажи и которые в действительности оставались у самого доброжелателя или раздаривались им своим знакомым. Полученные таким образом денежные суммы Спиноза, оставив себе лишь на самые неотложные расходы, отчасти раздавал бедным, отчасти употреблял на то, чтобы отдавать в обучение детей неимущих родителей. Кроме того, он нередко ссужал деньгами нуждающихся приятелей и делал это с такой щедростью и беспечностью, будто у него был их целый мешок. Однажды он узнал, что один из его должников обанкротился. Ничуть не смутившись этим известием, Спиноза сказал с улыбкой:
— Придется мне ограничить свои расходы, чтобы компенсировать потерянное. Такой ценой я сохраню свое спокойствие.
Известно множество примеров высокого бескорыстия Спинозы. Однажды его друг и ученик Симон Иостен де Врис хотел подарить ему кругленькую сумму в две тысячи флоринов, чтобы дать возможность уважаемому учителю вести жизнь на более широкую ногу. Однако Спиноза вежливо отказался, заметив, что он ни в чем не терпит нужды, а лишние деньги могут привести лишь к тому, что он будет отвлекаться от своих занятий, думая о том, куда потратить эти деньги.
— Природа, — добавил философ, — довольствуется малым, почему же и мне не довольствоваться тем, что я имею?
Симон Иостен де Врис, умирая бездетным холостяком, собирался сделать Спинозу наследником всего своего состояния. Спиноза, узнав о его намерении, отказался наотрез, указав на брата Симона как на единственного его наследника. Тогда де Врис сделал завещание в пользу этого брата, но при этом назначил Спинозе ежегодную пенсию в пятьсот флоринов. Спиноза не захотел принять и этого, и тогда с большим трудом удалось уговорить его согласиться получать триста флоринов в год. Эту пенсию он уже получал до своей кончины, и она дала ему возможность полностью посвятить свое время работе над философскими трудами.
Почти пятнадцать лет провел Спиноза в сельском уединении, прежде чем решил окунуться в шумную жизнь большого города. В 1670 году, когда он поселился в Гааге, ему было уже около тридцати восьми лет.
Здесь у него было много влиятельных знакомых и в купеческом, и в чиновном кругу; были люди, занимавшие высокие должности в управлении государством или в армии.
В эту пору передовые голландские ученые стремятся вступить в дружеские отношения со Спинозой. Среди них и политические деятели, и естественники, и филологи.
Друзьями Спинозы были такие видные политические деятели и ученые, как бургомистр Амстердама Иоанн Гудде, известный также как физик и математик; министр финансов Голландии Конрад Бург; а главное — виднейший политический деятель Голландии Ян де Витт.
Все они дорожили обществом философа и высоко ценили его поучительные беседы.
При всем своем пристрастии к замкнутой, уединенной жизни, Спиноза был в обществе весел, разговорчив и необычайно привлекателен. Как крестьяне в деревнях, где ему приходилось жить, находили его общительным, правдивым, любезным и чрезвычайно благовоспитанным, точно так же и в городской среде он умел быть обаятельным и внушающим к себе уважение в высшем кругу, благодаря замечательному умению владеть собой, ничем не выдавать своих чувств, благодаря своей тактичности, светскости и простому, но всегда изящному и тщательному костюму.
По словам одного из его почитателей, в нем ничем не проявлялась та невольная или намеренная небрежность и неряшливость, какую часто можно встретить и извинить у отрешенных от жизни философов и вообще ученых. Спиноза был светским человеком, полным чувства собственного достоинства, но не кичащимся своим превосходством над окружающими, привлекательным и интересным для всех окружающих.
Однако светские успехи и общество известнейших людей страны отнюдь не вскружили голову погруженному в свои замыслы философу.
Все его действия по приезде в Гаагу сводились к одной ведущей цели, побудившей его сменить сельское уединение на шумную жизнь столичного города. Этой целью было издание того труда, которому были посвящены последние годы жизни и который вызвал одобрение великого пенсионария, — труда под названием «Богословско-политический трактат».
