Я изменила маму. Изменила ее роль как родителя. Теперь ее задача не так легка и ясна, как в тот день, когда я родилась. Теперь ее работа не в том, чтобы защищать меня от остального мира. Теперь ее работа – защищать весь остальной мир от меня.
И это так несправедливо.
Я чуть не повернула обратно. Глянула в длинное узкое окно на входной двери в класс и увидела ребят, устроившихся за выстроенными неровным кругом партами. Джессика сидела среди них и что-то горячо говорила. Миссис Стоун, педагог-консультант ученического совета, расположилась чуть сбоку от них за своим столом. Она положила ногу на ногу, из-за чего туфля на одной ступне съехала с пятки и болталась на пальцах. Мне вспомнилась увиденная в газете фотография, сделанная сразу после стрельбы, – лежащая на дорожке перед школой туфелька на шпильке, владелица которой то ли слишком боялась вернуться за ней, то ли была ранена, то ли убита.
Неужели всего год назад мы сидели в актовом зале, слушая выступления кандидатов в ученический совет? Неужели всего год назад мы с Ником, сидя со своими одноклассниками в разных концах зала, нашли друг друга взглядами и, наблюдая за поднимающимися на сцену кандидатами, закатывали глаза и жестами показывали то, чего не могли сказать вслух?
– Ты за кого сегодня голосовал? – спросила я его, когда мы встретились вечером.
Обнаженный по пояс, он лежал рядом со мной в палатке, которую мы установили за его домом. С тех пор как потеплело, мы приходили сюда каждый день. Уединившись в палатке, мы читали друг другу и обсуждали важные для нас темы.
Ник включил фонарик и направил луч на потолок. В его свете затанцевал паук, пытавшийся добраться до самого верха палатки. Я тогда подумала: что он будет делать, достигнув цели? А может, вся его жизнь только и заключается в том, чтобы добраться до вершины чего-то?
– Ни за кого, – мрачно ответил Ник. – С чего я должен был за кого-то голосовать? Мне плевать, кто из них выиграет.
– А я вписала Гомера Симпсона[11], – сказала я, и мы засмеялись. – Надеюсь, Джессика Кэмпбелл не станет президентом.
– Ты же знаешь, что станет, – отозвался Ник.
Он выключил фонарик, и в палатке стало еще темнее, чем раньше. Я ничего не видела, но ощущала исходящее от Ника тепло. Поерзав в своем спальном мешке, я почесала икру одной ноги пальцами другой. Теперь, когда паук пропал из виду, я была уверена, что он ползет по мне, покоряя новую вершину.
– Как думаешь, в двенадцатом классе все будет по-другому? – спросила я.
– Перестанет ли Джессика Кэмпбелл звать тебя Сестрой смерти, а Крис Саммерс вести себя как придурок? Нет.
Мы помолчали, слушая хор лягушек, квакающих у раскинувшегося слева от палатки пруда.
– Не будет ничего по-другому, если мы сами ничего не изменим, – очень тихо добавил Ник.
У меня слегка закружилась голова, и я прижалась лбом к прохладной кирпичной стене возле двери в кабинет ученического совета. Сейчас успокоюсь немного, сделаю несколько глубоких вдохов и уйду. Мне это не по силам. Я не справлюсь. Погибли люди. Сейчас как раз тот случай, когда «все зашло слишком далеко, чтобы это можно было исправить».
Приоткрылась дверь. Должно быть, кто-то меня увидел.
– Привет. Спасибо, что пришла.
Я покосилась на стоявшую в дверях Джессику. Она жестом пригласила меня зайти. Я последовала за ней на автопилоте.
На меня все уставились. Сказать, что не все смотрели дружелюбно, было бы преуменьшением. Скорее, никто не смотрел на меня по-доброму. Даже Джессика. Ее лицо стало по-деловому бесстрастным, как у человека, сопровождающего заключенного на смертную казнь.
