«Сейчас будут повторяться те же самые вопросы, и на каждый из них последует тот же самый ответ, — подумал с раздражением Бесс. — Руки чешутся запустить копье в эту бородатую физиономию!» Крепкое ругательство уже готово было сорваться с языка, но Бесс сдержался. Ему не подобает. Может, Спитамен подаст все-таки голос? Опять обернулся к нему. Сидит, опустив голову, будто нарочно, чтобы его не узнали.
— Кто вы? — сердито переспросил начальник стражи. — Или рты курительным табаком забили?
— Я Артаксеркс, великий царь всей Азии! — бросил в сердцах Бесс.
Последовала пауза. Начальник стражи растерялся, видать. В бойницу едва просачивался сероватый утренний свет, и трудно было определить по его лицу, узнал он Бесса или нет, и откроет ли ворота.
— Я знавал в лицо великого царя Дариявуша… — начал было начальник стражи.
Но Бесс, налившись кровью, заорал:
— Может, тебе показать вынутую из Дариявуша душу?!
— Да не гневайтесь вы понапрасну, — ответствовал начальник стражи. — В Наутаке, слава Всевышнему, правит Его светлость Сисимифр. Я сию минуту пошлю к нему человека, пусть он и решает, — бородатое лицо исчезло в бойнице, гулко простучали по деревянным ступеням шаги и стихли.
Бесс потупил голову, мысленно проклиная смешное и жалкое положение, в котором он оказался. Такое неуважение к царю в стране! «И Спитамен явно потворствует этому. Кажется, я с ним намучаюсь, если сразу не удастся поставить его на место!..»
— Эй, Спитамен! Почему ты словно в рот воды набрал? Ты же с ним одного роду — племени! — сказал Бесс, не скрывая гнева. — Или они тебя ни в грош не ставят?..
— Да, Ваше величество, наутакийцы всегда отличались непочтительностью и дурным воспитанием, — засмеялся Спитамен.
— И по отношению к тебе тоже? — сверкнул глазами Бесс.
— Преимущественно к тем, кто показывает врагам спину, — ответил Спитамен, по лицу которого пробежала тень. — А я сейчас мало чем отличаюсь от бактрийцев, оставивших на произвол судьбы свою родину.
Бесс закашлялся, поперхнувшись, и несколько мгновений сверлил взглядом высокомерного согдийца. Вместо того, чтобы поддержать в столь тяжкое время словом и делом, он имеет наглость не отводить глаз, когда Артаксеркс устремляет на него царственный взор, да еще произносит вслух то, что у многих, наверное, вертится на языке, прекрасно понимая, что каждое его слово все равно что удар булавой по голове. Всего несколько дней назад за такое непочтение он мог любого отдать в руки палача и мигом отделить голову от туловища. Стократно жаль, что у Артаксеркса нынче нет такой власти, впрочем, нет и решимости. Даже, пожалуй, нельзя сказать, что его собственная жизнь вне опасности…
В бойнице вновь возникла голова начальника стражи, и раздался его торжественный голос:
— Правитель наш Его светлость уже поспешают сюда!
Вороной конь Спитамена поднялся на дыбы, перебирая передними ногами.
— Эй, дружище, глянь-ка в мою сторону! — крикнул Спитамен. — Может, признаешь?
Бесс, задрав массивную голову, не спускал глаз с начальника стражи, ожидая, какое впечатление произвели на него слова согдийского военачальника. Но тот и не пошевельнулся, будто не слышал. И словно бальзам пролился на сердце Бесса, он подумал: «Этот тип не только со мной непочтителен, но и со своим знаменитым соплеменником… Что ж, он выполняет свои обязанности. Если бы каждый воин служил так верно, не было бы в войске изменников…»
— Что же ты молчишь, негодный? Или не узнал меня? — вновь зарокотал зычный голос Спитамена. — Я Спитамен! Окраины наших земель соприкасаются, и границы между ними пролегают на северо-востоке. Я — пенджикентец, твой сосед!..
— Напрасно ты думаешь, что я тебя не узнал. Я сразу узнал и тебя, и твоего коня…
— Почему же тогда пренебрег законом гостеприимства?
— Твои люди бесчестны!..
— Как у тебя язык поворачивается говорить подобное?
— Минувшей весной они угнали сотню моих овец. Может, присовокупили их к твоим отарам, а… что ты их так защищаешь?
Спитамен смешался, не находя слов, лицо его залила краска. Заметив это, Зурташ поддал коня пятками и вплотную подъехал к воротам. Он с силой огрел их тяжелой булавой, и еще не стих раздавшийся гул, как заорал на начальника стражи:
— Ты караулишь ворота строже, чем собственный рот! Точно лягушка, расквакался! Ну-ка, отворяй ворота, пока я не разнес их в щепки! — И опять огрел булавой обитый медью створ, гремящий гулко, как тяжелый барабан.
— Попробуй-ка еще разок, если кожа твоя прочнее этих ворот, — крикнул начальник стражи, и из бойницы высунулся наконечник стрелы, положенный на тетиву. — Если стрела эта отлетит от твоего брюха, как булава от ворот, то, клянусь честью, придется мне спуститься вниз и отпереть замок!..
Стоящие на стене наутакийцы захохотали. Не сдержал смеха и кое-кто из столпившихся перед воротами всадников. Даже Бесс скривил в ухмылке толстые губы.