Никаких «просчетов» Сара никогда не допускала. Конечно, с начала лечения ей стало труднее сосредоточиться, внимание несколько ослабло, она может иногда забыть какую-то деталь, фамилию, не сразу найти нужное слово в разговоре, но это никоим образом не сказывается на качестве ее работы. Она не пропускает ни одной деловой встречи, ни одного совещания. Внутренне она чувствует, что стала слабее, но работает с удвоенной силой, чтобы не показать этого. «Просчеты», «ошибки» – да не совершала она ничего подобного! И Инес это знает.
Тогда почему? Почему она предала ее? Сара слишком поздно поняла причину, и эта мысль обдала ее холодом: Инес хочет на ее место. Она хочет стать партнером, как она. Возможности карьерного роста в компании невелики, молодым сотрудникам нелегко продвигаться по службе. Ослабший партнер – это приоткрытая дверь в будущее, возможность, которую нельзя упустить.
У Кёрста тоже есть свой интерес: он всегда завидовал доверительным отношениям, которые сложились у Сары с Джонсоном. По всему видно, что следующим управляющим он назначит именно ее. Если только этому повышению ничего не помешает. А он, Гэри Кёрст, так хорошо смотрелся бы в этом кресле, на самом верху иерархической лестницы. Продолжительная болезнь, да еще и опасная, злокачественная опухоль, которая поражает вас, а потом то отступает, то снова возвращается, – это же идеальное оружие, оно бьет врага наповал. Кёрсту даже рук не придется пачкать, все получится само собой. Как в шахматах: стоит убить одну пешку, и все остальные передвигаются на одно поле вперед. Эта пешка – Сара.
Достаточно шепнуть одно словечко, только одно, в нужное ухо. И дело сделано.
Теперь это общеизвестно: Сара Коэн больна.
Больна, а значит – уязвима, слаба, значит, может не довести дела до конца, работать не в полную силу, подолгу отсутствовать в офисе.
Больна, а значит, ненадежна, значит, на нее нельзя рассчитывать. Хуже того: через месяц, через год – кто знает? – она и вовсе может отдать концы. Сара однажды услышала в коридоре эту жуткую фразу, произнесенную шепотом: действительно, кто знает?
Больна – это хуже, чем беременна. По крайней мере, беременность кончается. А вот рак коварен, он может давать рецидивы. Это как дамоклов меч у вас над головой, как нависшая черная туча.
Сара знает, адвокату положено быть блестящим, продуктивным, напористым. Он должен уметь успокаивать, убеждать, соблазнять. В такой крупной адвокатской фирме, как «Джонсон и Локвуд», на карту ставятся миллионы. И она прекрасно представляет себе, какими вопросами задаются теперь все вокруг. А можно ли и дальше рассчитывать на нее? Доверять ей важные дела, на которые может уйти несколько лет? Будет ли она тут, когда эти дела дойдут до суда?
Бессонные ночи, работа без выходных – способна ли она выдержать это? Будут ли у нее для этого силы?
Джонсон вызвал ее к себе в кабинет, наверх. Вид у него обиженный. Ему хотелось бы, чтобы она сама пришла с ним поговорить, он предпочел бы услышать эту новость из ее уст. Они всегда доверяли друг другу, почему же она ничего ему не сказала? Сара вдруг впервые заметила, какой у него неприятный голос. Ее просто тошнит от этого снисходительного, притворно-отеческого тона, которым он сейчас говорит с ней, да и всегда говорил, если вдуматься. Ей хочется ответить, что это ее организм, ее здоровье, и она не обязана ни перед кем отчитываться. Если у нее еще остается хоть какая-то личная свобода, то это – свобода никому ничего не говорить. Она могла бы послать его к дьяволу с его наигранным беспокойством за нее, уж она-то знает, что именно его беспокоит: ни как у нее дела, ни как она себя чувствует, ни даже будет ли она здесь через год, нет, все, что его интересует, – это способна ли она, как прежде, разгребать его чертовы дела. Короче говоря, может ли она быть по-прежнему дееспособной.
Конечно же, ничего из этого Сара не сказала. Она остается невозмутимой и уверенно успокаивает Джонсона: нет, она не собирается уходить в длительный отпуск. Она вообще не собирается никуда уходить. Она будет на месте, возможно, больная, но будет ходить на работу, исполнять свои обязанности, вести дела.
Она слушает сама себя, и вдруг у нее создается впечатление, что она выступает на новом, только что начавшемся странном процессе – своем собственном. Словно, стоя перед судьей, она ищет аргументы в защиту самой себя. Да что же это такое?! В чем она виновата?! Какую совершила ошибку? В чем ей оправдываться?
Возвращаясь к себе в кабинет, она пытается убедить себя, что все останется по-прежнему. Напрасно. В глубине души она знает, что Джонсон уже начал процесс. Ее процесс.
Возможно, главный ее враг – совсем не тот, на кого она думала сначала.
