Молитва заканчивалась. Сеньорита Паскуалина рассказывала о парочке, которую она застигла целующейся в переулке. Падре Лансагорта с удовлетворением замечал, что есть еще несколько семейств, способных подавать добрый пример. Сеньора Пресентасьон напоминала всем, что завтра — канун праздника. Гасили свечи, включали лампы и ужинали за столом с зеленой бархатной скатертью.
— Ты давно не исповедовался, мой мальчик? — спрашивал Лансагорта.
— Месяц, падре.
— Жду тебя завтра после обеда.
— Хорошо, падре.
— Сколько раз?
— Пять… шесть… точно не помню…
— С кем?
— …один…
— Ты никогда не был с женщиной?
— …нет…
— Величайший грех! Самое тяжкое оскорбление для господа нашего Иисуса Христа. Восчувствуй стыд, плачь от стыда, ибо ты оскорбил чистоту младенца Иисуса. Посмел бы ты рассказать об этой мерзости своим тете и дяде, которые считают тебя самым невинным мальчиком в мире? Смотри же, впредь не греши. Каждый раз, когда появится искушение, прочитай «Отче наш». Впредь не греши. И уж, во всяком случае, лучше оскорби самого себя, но не замарай себя общением с публичной женщиной. Восчувствуй стыд и омерзение. Подумай о том, что, вместо того чтобы предаваться гнусной похоти, ты мог бы служить церкви. Подумай о том, что силы, употребленные во зло, ты мог бы посвятить просветлению душ своих ближних. Убеди себя в этом. Но если и не удастся убедить себя, крепись и больше не нарушай священную заповедь и изгони из больного твоего ума эти непристойные видения. Запрещаю тебе думать об обнаженном теле. Запрещаю думать о женщине. Запрещаю думать о наслаждении собственным телом. Гони прочь эти соблазны.
— Падре, скажите, что я должен делать…
— Молись, молись и беги от мыслей о женщинах.
— Я хочу женщину, падре, признаюсь вам и в этом. Всегда хочу.
— Ты грешишь вдвойне, и наказание тебе будет двойное. Не смей приходить сюда, пока не раскаешься искренне! Я поговорю с твоей тетей…
— Нет, вы этого не…
— Я спасаю души всеми средствами. Сегодня отпущения я тебе не дам. Это была как бы простая беседа.
Судьба других людей — любимая тема бесед в провинции. Если речь идет о судьбе, на которую можно повлиять, интерес удваивается. Если же доступная влиянию судьба — это судьба подростка, интерес превращается в долг. А если у этого подростка строптивый характер, долг разрастается до масштабов крестового похода. Тут все знают друг друга, семьи знакомы давно, несколько поколений.
— Да, конечно, — вздыхает донья Пресентасьон, — теперь жизнь идет по-другому.
— Раньше было больше различий между сословиями. — говорит сеньорита Паскуалина. — А теперь все перемешалось.
Асунсьон поднимает глаза от вышивки.
— Именно поэтому, как говорит падре, порядочные семьи должны больше чем когда-либо держаться вместе.
Эти дамы — числом четырнадцать — собираются по четвергам в послеобеденное время, чтобы вышивать салфетки, скатерти и подушечки, которые затем преподносятся священнику. Место собраний каждую неделю меняется. Все эти дамы из житейских соображений поддерживают отношения с женами людей, разбогатевших в Революцию. Только вот эти часы по четвергам посвящаются общению в интимном кругу старых знакомых. Семья самого недавнего происхождения выдвинулась при Порфирио. Самая древняя не без благодарности вспоминает своего основателя, получившего энкомьенду[55] в колонии. Асунсьон Себальос де Балькарсель — рудники и коммерция — занимает вполне почетное среднее место, достигнутое выдающимся трудолюбием.
— Говорят, что в Мехико прислуга невозможно дорогая.
— Моя невестка платит кухарке двести песо в месяц.
— Немыслимо!
