— Почему ты решил, что найдешь меня здесь? — спрашиваю я, когда Мэл садится на скамейку рядом со мной.
— Я услышал, как хлопнула дверь. Но твоя машина по-прежнему стояла перед домом. Поэтому я догадался, что ты пойдешь на пляж.
— Мне вдруг захотелось увидеть этот знак. — Я указываю на огромную надпись «ЗА БУЙКИ НЕ ЗАПЛЫВАТЬ», установленную над темно-зелеными поручнями. Цвет поручней показывает, на чьей территории вы находитесь, ведь здесь проходит граница между двумя городами. Сине-зеленые поручни в Брайтоне, темно-зеленые в Хоуве. — Он очень точно описывает мою личную жизнь. И мне нужно было напоминание об этом.
Я не смотрю на Мэла, но чувствую, как теплеет его аура. Мэл улыбается.
— Как ты? — мягко спрашивает он.
В ближайшие недели люди часто будут задавать мне этот вопрос. И что мне им отвечать? Полуправду: «Держусь»? От этого им станет легче. Что-то ближе к правде: «Разваливаюсь на части»? Тогда они попытаются подбодрить меня. Или вообще смолчать? Позволить им самим решить, как я, и оставить меня в покое?
— А ты как думаешь?
— Глупый вопрос.
— Да.
Волны с грохотом обрушиваются на гальку на берегу и отступают, их шум прогоняет тишину.
— Мне очень жаль, — говорит Мэл.
Мне очень жаль.
Мне очень жаль.
Его слова разносятся над волнами, взмывают к небу. «Мне очень жаль».
— Вот как? — Я поворачиваюсь к нему, когда слова растворяются в воздухе. — Правда? И это все? Никакого признания, никакой мольбы о прощении, никаких объяснений? — Я грустно смотрю на него. — Никакого самобичевания, никакого преклонения колен? Разве я не заслуживаю хоть пары слезинок, когда ты произносишь эти слова?
Конечно же, Мэл не отвечает, и я снова поворачиваюсь к морю. На море приятно смотреть. В нем нет ничего сложного.
— Знаешь, я не согласна на что-то меньшее. Честно говоря, это было бы оскорбительно для меня.
— О господи, Нова, если бы ты знала, как мне жаль…
— То что? Я простила бы тебя? Пожалела бы тебя? Просто чтобы ты знал, если еще не знаешь: ты не центр моей Вселенной. Не мои альфа и омега. Особенно сейчас.
И вдруг Мэл обмякает рядом со мной.
— Я только что подумал о том, что сказал. И теперь я понимаю, какой я был сволочью. Какая я сволочь! Я бросил тебя, бросил нашего сына, а теперь думаю, что три слова все изменят. Все исправят.
— Полагаю, это уже что-то, — отвечаю я.
— Нет. Я жалок.
Я закрываю глаза, массируя виски.
— Я говорила о самобичевании, а не о жалости к себе.
Господи, Мэл, неужели мы должны говорить об этом сейчас? Неужели нельзя подождать с этим разговором до какого-то другого момента, когда нам придется говорить о чем-то важном. И тогда выяснилось бы, как тебе жаль. И как я никогда так и не смогла возненавидеть тебя. Как нерушима наша дружба, рожденная в боли и радости, и поэтому я уже простила тебя в глубине своего сердца. Разве мы не могли дождаться подходящего момента в этом сценарии? Зачем говорить об этом сейчас?
Я вижу, что Мэл улыбается.
— Я забыл, что ты психолог и не ведешься на подобные вещи.
— Дело не в том, что я психолог. Я узнаю чушь, когда ее слышу. — Я вдыхаю соленый прохладный воздух, и эта прохлада и приятна, и болезненна.
— Я думаю о тебе каждый день, — говорит Мэл. — О тебе и о нем. О Лео.
Я впервые слышу, как Мэл произносит имя своего сына. Оно звучит странно и как-то неестественно в его устах. В конце концов, это видоизмененная часть его имени, Мальволио, а Мэл редко произносит свое имя.
— Иногда мне становится настолько плохо от этого, что хочется сесть в машину прямо посреди рабочего дня, приехать сюда и посмотреть на тебя. Посмотреть на тебя и попросить у тебя прощения.
Мэл говорит мне, что он не жил «долго и счастливо», вычеркнув меня из своей памяти. Мы жили в его мыслях, где-то в глубине его сознания. Такое может серьезно сказаться на чьем-то счастье. На чьей-то жизни.
— Нова, если бы кто-нибудь сказал мне восемь лет назад, что мы с тобой перестанем разговаривать и что у нас будет сын, которого я никогда не увижу, я ответил бы этому человеку, что он сумасшедший. Как мы могли бы…
— Ох, только не говори, что я могла как-то повлиять на ситуацию. Что это не ты принял решение, с которым мне пришлось смириться.
— Ладно, как
— Скажи мне почему! — перебиваю я, поворачиваясь к нему. — Скажи мне, почему ты поступил так! Потому что все эти разговоры о том, что ты думал обо мне каждый день, на самом деле не имеют никакого значения. Скажи мне почему.
— Я уже говорил тебе. Мы передумали.
— Это отговорка, которой ты воспользовался. Я хочу знать
В то же мгновение Мэл напрягается, будто принимает защитную стойку: выпрямляется, готовый отразить атаку, в глазах появляется решимость, они сейчас будто карие бриллианты, лицо — маска.
Качая головой, я отворачиваюсь.
— Пока ты не скажешь мне, почему так случилось, не назовешь настоящую причину, Мальволио, нам больше не о чем говорить.
Лицо Мэла загадочно и невозмутимо, как у сфинкса.
