Кэрол смотрит на меня. Она сидит напротив за деревянным столом у меня в кухне, в одной руке у нее сигарета, во второй — чашка чая. И она смотрит на меня. Она понятия не имеет, о чем я говорю.
Но Кэрол нужна мне. В момент просветления, после того как я разбила чайный сервиз и повторила ритуал распития вина и раскладывания детской одежды, я поняла, что это предвестник обострения. И что мне нужно поговорить с кем-то, пока все не вышло из-под контроля.
Кэрол — как раз такой человек. Из нашей компании она, полагаю, моя ближайшая подруга. Мы жили в одной комнате в университетском общежитии пару недель, пока многие наши соученики не поняли, что университет — не для них, и не отчислились, освободив комнаты. Кэрол спала на втором ярусе кровати и переехала в соседнюю комнату, когда девчонка, жившая там, решила вернуться домой и выйти замуж за своего парня, вместо того чтобы проводить три года в разлуке с ним. Вообще-то у нас с Кэрол должны быть немного натянутые отношения, ведь я встречалась с Винсом два года, а Кэрол впоследствии вышла за него замуж. Но это не так. Нам с Винсом с самого начала не суждено было остаться вместе, но понадобилось два года слез, истерик, рукоприкладства и угроз отчисления, чтобы это понять. Кэрол — надежная, милая, спокойная. Она не такая, как я.
Кэрол подносит чашку к губам, и я осознаю свою ошибку. Я подала чай в кофейных чашках. Я плохо соображала, и, надеюсь, через пару минут Кэрол это поймет и не станет рассказывать о моей ошибке остальным. Мы настоящие стервы, что правда, то правда, и, бывает, обсуждаем ошибки друг друга за глаза.
Я смотрю на белую фаянсовую чашку с розовой полоской внизу. «Как же я не заметила, что этот оттенок розового отличается от полоски на чайнике, блюдцах, молочнике и сахарнице? Как?»
Я заманила к себе Кэрол, предложив ей побегать вместе. Но вместо пробежки я усадила ее за стол, накрытый к чаю. Тут Кэрол уже ждал тортик и пачка сигарет.
Я была слишком осторожна и слишком смущена, чтобы пригласить Кэрол в гости. Она могла бы рассказать об этом кому-то до того, как я сумею убедить ее в том, что это никому нельзя рассказывать. Этим ни с кем нельзя делиться.
Кэрол милая. Ей нравится Мэл и нравится то, что мы вместе.
Сигаретный дым на мгновение скрывает лицо Кэрол. При нормальных обстоятельствах мы бы не курили здесь. Но сейчас…
— Кэрол, я хочу рассказать тебе один секрет. Об одной моей лжи. Лжи, которой требуется любовь и внимание, — продолжаю я, отводя взгляд от чашки. Может, она не заметила. Может, она не расскажет всем, как я напортачила. — Я… Пожалуйста, только не говори никому. Я…
Кэрол делает затяжку, хмурится и кивает. Потом складывает руки на животе, словно готовясь к тому, что я сейчас скажу.
— Конечно.
— Однажды я солгала своему мужу. Мэлу. Я солгала ему. Давным-давно. Это произошло всего лишь раз, но той лжи нужны были сообщники, чтобы она могла выжить. Много сообщников. И в результате той лжи и ее сообщников сын Мэла умирает.
Кэрол хмурится еще сильнее. Я вижу, что сейчас она думает о своем сыне и дочери. Она надеется, что с ними все в порядке. Полагаю, так поступают любые родители. Услышав о том, что с чьим-то ребенком что-то случилось, они думают о своих детях. И надеются, что с их малышами все в порядке. С малышами все в порядке, и они там, где и должны быть.
— Это по моей вине мальчик умрет, — говорю я.
И на мгновение груз вины становится немного легче. Это признание сняло с меня часть вины. Надеюсь, когда я расскажу все остальное, станет еще легче.
Кэрол отстраняется немного, совсем немного. Она думает: что же я натворила? Как я навредила ребенку? Как ей реагировать, когда она узнает, что я способна навредить ребенку?
— Что случилось? — Ее голос дрожит.
Я выбрала правильного человека. Она спросила, что случилось. А не «что ты сделала?». А значит, она полагает, что произошел несчастный случай. Я не нарочно привела малыша в такое состояние. Кэрол не верит, что я могу быть злой. Значит, она сможет понять, когда я расскажу ей остальное.
— Много лет назад, вскоре после того, как мы начали встречаться с Мэлом и эти отношения стали серьезными, я почувствовала, что он готов сделать мне предложение. Тогда я сказала ему, что не могу иметь детей.
Кэрол смягчается, она уже не так напряжена и напугана. Затем она вспоминает тот ужин, и на ее лице отражается стыд.
— Не можешь? — Она говорит это с таким сочувствием, что я едва могу рассказать ей все остальное.
— Не могу. Но тогда Мэл не понял, что я имею в виду. Я имела в виду, что у меня
Сигарета замирает на пути к губам Кэрол. Она накрасила губы розовой помадой, хотя мы собирались отправиться на пробежку.
— Что значит «не будет»? — осторожно спрашивает она, опуская сигарету в хрустальную пепельницу.
Я смотрю, как горит табак, и не смею поднять на нее глаза.
— Это значит, что много лет назад я приняла решение не рожать, потому что это огромная жертва. Жертва, на которую я просто не способна.
