И в тот же миг вместе с черным горячим вихрем в голове, вместе с острой, одуряющей болью, пронзившей грудь, и вместе с уловленным каким-то отдаленным закоулком сознания гулким стуком захлопываемой двери землянки звонко и как-то жалостно, точно заплутавшись в годах, лесах, туманах, бухнул одинокий, тоскливый выстрел…
Та самая — это я, Марта… «Училка». Это я чуть не всю ночь напролет (скоро четыре, вот-вот пробьет) торчу здесь, за его письменным столом, в его кабинете, в Вильнюсе, на первом этаже нашего дома, скорченная, почти уткнув подбородок в колени, ладонями стиснув виски (ломит, ломит, ломит), тупо уставясь в заляпанную тенями стенку, и пытаюсь хотя бы мало-мальски разобраться в том хаосе лет и событий, который привел меня сюда… Куда, как, когда протянулась та невидимая ниточка, которая связала мою судьбу (это могло быть и иначе) с жизнью этого холодного, капризного, ко всему, казалось бы, равнодушного человека? Что его интересует? Семья? Благосостояние нашей семьи? Жена? Только не я, знаю, и не Эма, — ведь если бы он интересовался дочерью, не пришлось бы мне корчиться здесь до утра, вздрагивать от каждого шороха за дверью… И если бы ему было дело до меня, он не оставлял бы меня одну так часто, что это уже всем бросается в глаза: одну со своими страхами, болезнью, сомнениями, отчаянием, одну с самой собой… Он понял бы, какое это страшное, убийственное одиночество: без человеческого голоса, запаха, без звука шагов по паркету, без злобы и страстей, без шума газа в открытой этим человеком горелке, без стакана воды, поданного в постель, — особенно когда об этом и не просишь; без зудения радиоприемника — назойливого, свербящего, но вызванного все тем же человеком; без шуршания его одежды у шкафа, без щелканья выключателя и острой вспышки люстры; без тихого чертыхания — не ко времени и не к месту, без повода, просто так, машинально; без хлопанья дверей, без подхваченной ветром занавески, без шума спускаемой воды — без всего того, что именуется человеческой жизнью и чего не хватает, когда остаешься в одиночестве… Да, да, я знаю: он живет в свое удовольствие, всегда жил, не может не жить, ему это необходимо; а я — чего надо мне? Не знаю, но думаю: немногого. Мне надо только, чтобы он… Хотя он полагает, что он вовсе не таков — более покладистый, участливый, человечный, каким, по мнению многих, и должен быть человек искусства (человек искусства — он?) — этакий, как нынче принято выражаться, со всеми коммуникабельный.
(Он-то? Ауримас? С кем? Сам с собой. Исключительно. А со всеми остальными на свете…)
А виновата небось я, «училка»… Тусклый деревенский светец (велика важность — в гимназии преподавала!), возомнивший себя лучом света в темном царстве… С какой стати я вас спрашиваю!.. И о чем я думала, пока еще было время, пока не было этих страниц (успеть бы дочитать), и этого постылого одиночества (брр…), и этих таблеток, которые теперь вечно при мне, и этих грустных мыслей, грустных, но верных… Когда же был сделан роковой шаг и рухнули мосты, соединявшие с прошлым? Когда запахло ложью? Впервые? Этим дымком, где впоследствии смешались все и всяческие обманные запахи и их оттенки?
