«А нам бы — подальше отсюда!.. Каждый год. А то и чаще».
«Со своим darling?»
«Почему? — она пожала плечами. — С Карлом. С моим старичком… Это одно из немногих удовольствий, которые еще ему остались… В прошлом году мы были на Балеарах. Потом в Мекке. Только не паломниками, не бойся. К религии я равнодушна… И от войны она не спасает…»
«От войны? Ты помнишь ее?»
«Не льсти, это ни к чему… — Эрика скривила губы. — Я ведь не гимназистка… Мой отец был генералом…»
«Генералом?»
«Да. Его повесили».
«Нюрнберг?» — спросил я; рука невольно потянулась к блокноту, который я носил в кармане: журналист во мне не дремал.
«Почему? — нахмурилась она; по бледному лбу скользнула тень. — Гитлер. «Белая роза». Слыхал? Хотя я в то время была очень юна…»
Она снова вздохнула и устремила взгляд куда-то далеко, за крыши зданий, где плавал прозрачный утренний туман. Первый раз сегодня эта женщина не улыбалась и первый раз она мне чем-то понравилась… «От войны она не спасает…»
«Войны не будет, — сказал я. — Во всяком случае, пока».
Я даже удивился, что в моем голосе было столько уверенности. (Не так ли звучал он тогда, в первые дни июня сорок первого? Но тогда я был совсем зеленый юнец.)
«Ты гарантируешь?»
«Полагаю, да».
«И я так полагаю… — сказала она, почему-то с грустью глядя на меня. — И Карл. Второго Сталинграда он бы не вынес…»
Мы купили нужные для жены таблетки — аптеки уже работали, хотя большинство других магазинов еще было закрыто; действовал и двухэтажный «Beata Uhse. Sex shop», возле которого два коренастых турка в оранжевых передниках драили тротуар большими белыми щетками, тараторя скороговоркой; рядом стояли два красных пластмассовых ведра; брызгала пена.
Откровенно говоря, то было место, которое в моих заграничных поездках всегда вызывало у меня неприязнь: все так вещественно и пошло и все имеет цену в деньгах; я зашел сюда просто, движимый странным любопытством: хотел узнать, как в таких магазинах себя чувствуют женщины, — все же, сами понимаете, такое место… Мадам Эрика никак особенно себя здесь не чувствовала и даже приобрела какую-то мелочь в одном из киосков — какую именно, я не разглядел (мне, очевидно, и не полагалось этого знать;) мне попалась на глаза девочка-подросток, лет этак двенадцати, от силы тринадцати, нездоровая полнота, возможно, делала ее более взрослой; она с нескрываемым любопытством разглядывала оборудованную посреди зала пикантную витрину. Угрюмого вида пожилой продавец, надорвав кожуру большого банана, почавкивая, жевал ароматную мякоть…
«Ладно, пойдем…» — улыбнулась мадам Эрика, кидая свою покупку в пакет.
Эрике вздумалось потащить меня в кино. Когда мы вошли в зрительный зал, показывали хронику. Кто-то кого-то преследовал, стреляли — я не сразу сообразил, в кого; лаяли собаки; человек забрался на стену; я понял, какую… Он был в белой развевающейся рубахе. Он распростер руки, как старинный аэроплан — крылья, он ликовал, что-то выкрикивал — я не разобрал слов — и уже было пригнулся для прыжка вниз (собачий лай приближался), как… Выстрел грянул так громко, что я вздрогнул и зажмурился, а когда открыл глаза — человек лежал ничком на колючей проволоке, которой был оплетен край стены, руки-крылья бессильно свешивались вниз… текла кровь… И вдруг раздался еще один залп — какой-то совсем другой, веселый и бойкий, а через весь экран — ярко-голубого цвета — пронеслась белая пробка; следом за ней взлетела и зеленая бутылка.
