Когда-то и у него была своя хата с бусловкой и буслом на стрехе, своя мати, батька, сестра — сожгли тот дом, расстреляли; была своя землянка, свой шалаш из еловых веток, своя фурманка с низким тентом из мешковины; был детприемник с одичавшими яблонями; были свои Иван Терентьевич, Люда; и порою целыми днями был домом «газик».
Теперь он выкроит вечер-другой и построит лодку. Потому что в каждом доме при реке должна быть лодка, когда в доме есть мужик. Как должны быть женские приколки у зеркала, стертая подкова над воротами. Он будет ладить лодку. Сухая тонкая стружка будет падать в мураву, в раструшенное по двору сено. Придут куры и разгребут стружку лапами. За работой с забора будет наблюдать внимательно кот. Советом и делом придет помочь Борейко. Накроет Валя стол. «Крепка Советская власть!» — одобрительно крякнет Борейко, закусывая малосольным огурцом. Потом сбегает за лошадкой, повезет лодку к речке. Мимо палисадников с бордовыми и розовыми махровыми маками, мимо кустов красной смородины. По дороге, как всегда, будут прыгать воробьи. «Вон там, у нашей крамы, — скажет им Борейко, — моя старуха просыпала пшено. Вы же ее знаете — растяпа!..» За околицей в ельнике заступит дорогу ежик и свернется, навострит иголки. «Твою махолку!..» — усмехнется Борейко. Ладно, лежи себе, братец, обороняйся, мы стороной объедем, чабрецом и кипреем. И пока они будут возиться с лодкой на берегу, в тростниковой дали будет неподвижно белеть цапля.
Валя придет полоскать белье: ты плыви, плыви, я ж не просто полоскать пришла, я ж поглядеть пришла на тебя в нашей лодке.
Валя станет полоскать белье, и руки и ноги ее будут пахнуть рекою.
А река в свою очередь будет пахнуть женщиной, матерью.
Водяная курочка просеменит по ряске, оглянется и скроется в камышах. Чайка упадет на воду, пробьет в птичьем зеркале дырку. И волны пойдут во все стороны, зеркало станет кривым, как в комнате смеха ЦПКиО. И точно бы засмеется над собой, вроде бы по-глупому заверещит сорока. Но не думайте, она далеко не глупа, об этом всякий воробей вам скажет. Утка вскрикнет, и с досадою ухнет выпь. Встрепенется чучковский участковый Михась свет Иванович. Но вороны все равно будут ссориться с чайками, пока плотва и уклея не заштопают зеркальную сорочку реки.
И Кучинский сплывет к тихой старице, бесшумно окуная ясеневое весло, уважая тишину и реку, станет здесь в травах. Перяные бело-красные поплавки будут чутки в теплой воде к движениям рыбы.
А зайдет туча, из-под тучи подует ветер — трава заговорит, и на берегу подадут голос собаки…
Валя покорно встала, взглянула на него с кроткой улыбкой, и он вдруг увидел беззащитную белую полоску по вырезу платья, вдруг понял, как красивы ее загорелые полные руки.
Они пошли к машине, безотчетно чувствуя, что между ними заключен тайный союз, быть может, называемый нежностью.
За ними увязалась оса, села с ними в машину, подъехала до базара.
На полпути к Чучкову Кучинский свернул на лесную дорогу. Так было не ближе, но и не дальше, впереди был брод через ручей, да не про его «газика».
Вообще же, такой дорогой лучше ходить, чем ездить.
Леса тянулись смешанные, а значит, грибные. По обочинам росли мокрые валуи и веселые сыроежки. И уже начинали выскакивать подосиновики и боровики. Пока встречались отчего-то исключительно крупные, литые ребята по полфунта весом. Десятка таких грибов за глаза хватало на жаренку.
И вообще, грибы здесь были хорошим подспорьем хлебу. Уж какие-нибудь да росли, не летом, так осенью. Осень вообще не обманывала эту землю, приходила, что называется, золотой. Рядовок, зеленок, рыжиков, опенков, подкопытников, белянок, серушек, свинушек, волнушек, черных груздей, валуев, маслят, на худой конец — скрипиц набирали за пару часов целый кош, сплетенный на пуд бульбы.
Минули ручей, в стороне осталась лесничовка, там дымилась банька, поднялись на вересковую гриву и спустились с нее в черемухи и олешник, в заячью капусту и малинники, солнце было то слева, то справа, проехали сухой дорогой вдоль златожаркого бора, и вновь потянулись черничные ельники, березняки, осинники. Завалиться бы на спину, разбросать руки-ноги в стороны, похрапеть бы всласть, как Иванушка-дурачок.
Никто им не встретился. Только на кордоне за загородкой из жердей мелькнул полосатый черно-белый поросенок, дитя внеклассовой любви — холеной домашней свиньи и неотесанного вепря, из картофельной ботвы поднял голову и настороженно покосился петух, да к дороге вышел и побрехал, одновременно помахивая хвостом, кобель. Точно не бранился, а звал на чарку. Еще видели стадо гусей на речке, заросшей ольхами. Стадо принадлежало леснику. Гусей отпустили на волю, на свои хлеба, когда подрос молодняк, и не будут разыскивать до глубокой осени. В чучковских краях так поступали многие. По осени хозяин обычно недосчитывается лишь одной-двух птиц.
