— Да вот беда, — сказал он, — вчера дали объявление, а сегодня утром моя старуха попала в больницу… Ничего страшного — освободилось место, легла на обследование. Так я один подбираю.
— Вон чего, — усмехнулся Алексей, по-прежнему в общем-то плохо соображая, что к чему. Но хозяин продолжал:
— Вы мне нравитесь, Алексей. — Он привстал и с достоинством чеховского отставного генерала, протянув руку, представился: — Николай Герасимович Филиппов.
Алексей машинально пожал сухую и довольно крепкую старичкову руку.
— Значит, говорите, за эти две недели, как приехали, невесту себе не нашли?
— Зачем она мне?
— Ну как… В ваши годы… — Николай Герасимович рассмеялся и погрозил пальцем. — Я, признаться, еще сам боец.
— Получу квартиру — тогда и перевезу семью.
— Мать, отца?
— Мать и отец здесь неподалеку. В Покровске… Жену, дочерей.
— Разве вы женаты? — улыбаясь, спросил Николай Герасимович.
— Женат.
— Вот те на!.. — Старикан аж подпрыгнул на скамье. — Разводитесь, что ли?
— Нет, и не думаю.
— Что же вы мне голову морочите! — Николай Герасимович в сердцах плюнул, даже вставные челюсти стукнули.
— «Одинокий молодой человек» — так сказано в объявлении. Я вроде бы не стар и около года буду жить в одиночестве…
— Но ведь и не холост!..
— При чем здесь одно к другому? — разозлился и Алексей.
— Да при том, что они подбирают внучке пару.
— Кто они? Какую пару? — опешил Алексей.
Николай Герасимович потерянно отмахнулся, встал и пошел в дом, но уже без недавней легкости, и принес початую бутылку «Хирсы» и два стакана.
Из путаного рассказа обескураженного хозяина Алексей наконец понял, что у его внучки ничего не выходит с замужеством. Оленьке двадцать шесть лет, на танцы ходить поздновато, а на часовом заводе, где она работает, один парень приходится на девичий батальон и приданную роту старых дев. Когда училась в ГПТУ, едва не выскочила за киномеханика Летнего театра, но воспротивилась родня — мужик лет на десять старше, был однажды женат, но главное — закладывал за галстук, — а теперь та же родня — жена Николая Герасимовича, дочь и зять — ударили в набат. Для нормальной Оленькиной жизни почти все приготовлено наперед, почти все приобретено, единственно, чего нету, так это пары, отца будущих детей, верного спутника до гробовой доски. И вот надумали пустить холостого квартиранта. Быть того не могло, рассудили в семье, чтоб не польстился он на достаток. Впрочем, «польститься на достаток» — это не те слова, это слишком грубо сказано. Человек просто должен понять, что в приютившей его семье все основательно: сервиз — так сервиз, японский, сто двадцать три предмета общей стоимостью пятьсот семьдесят рублей, библиотека — так библиотека, целая стенка дефицитных книг, кухонный комбайн — так комбайн, немецкий, с миксером, мясорубкой, соковыжималкой, кофемолкой и так далее, производительность одной лишь приставки для нарезания хлеба — я знаю? — тысяча скибок в час, машина — так машина, не елозящая мыльница, а «Волга» или «Жигуль», сберкнижка — так сберкнижка, не с полтиною для сохранения счета в кассе; словом, деловая, Алеша, у нас родня, — что ни задумают — сделают.
Сам понимаешь, дело затевалось щекотливое, и будущего примака предполагалось прощупать вначале здесь, пропустить через сито раз и другой, сделать тайные смотрины для Оленьки, а потом уж объявить, что комната сдается в Северном микрорайоне, солнечная, теплая, с лоджией, отдельным ходом и за небольшую плату — грех обирать ближнего, свои же люди, намекнуть, что дом на Ямной, гараж и машину можно считать Оленькиным приданым.
— Я вам открыл все ихние секреты, все равно вы нам не подходите, — уныло заключил Николай Герасимович. — Старуха, ложась в больницу, велела всем давать от ворот поворот — вздумал, старый дурак, отличиться, сунулся не в свое дело. Поливал бы сад, смотрел бы телевизор, так нет… Правда, троим я сегодня все же отказал… Надо было приколоть канцелярскими кнопками объявление на воротах — сдана, мол, комната, сдана, идите вы все к шутам. Вернулась бы благоверная — хай бы сама разбиралась, ее идея…
Действительно, Алексей Красоткин был четвертым визитером. В обед приходил какой-то тихонький мальчик с рыжей бородой — пацан, как только умудрился вырастить, куда родители смотрят, в старину, рассказывают, головы рубили за такие фокусы. Так вот, был он в испачканных краской джинсах, то ли маляр, то ли художник — человек одинаково никчемной профессии, и Николай Герасимович, сочувственно разводя руками, сказал, что жаль, очень жаль, но вы, молодой человек, опоздали… К тому же, по секрету, Оленька грузна, равно как и мать, и бабка, ей впору шофер БелАЗа, между прочим, а этот — совсем щуплый шкет, одна лишь борода.
Затем пришла милая парочка, и по тому, как держались молодые люди, Николай Герасимович смекнул, что новый гость холостяковать долго не будет. А такие кадры не были нужны и за глаза.
