Деда я любил искренне, считая его эталоном настоящего мужика. После войны ему пришлось отсидеть восемь лет в лагерях — за то, что он напился пьяным и задавил на машине какого-то крупного военачальника. С тех времен осталась его фотография — улыбающийся молодой «уголовник» с фиксой. Он отсидел, вышел, и, поскольку сидел не за политику, смог сделать хорошую карьеру. Не в политике, разумеется, а в архитектуре. Деда любили и уважали подчиненные. Возила на работу машина «Волга» — правда, не черная, а серо-голубая. А время от времени он получал от государства продовольственные заказы — высшая привилегия.
Дед очень переживал за личную жизнь мамы, которая из-за моего непутевого отца, поначалу складывалась, мягко говоря, не очень хорошо. И когда появился мой новый папа, решил устроить его на хорошую работу. Папа (а я называл и называю его только так) был еще очень молодым, образования не имел, зато любил фотографировать. Поэтому дед пристроил его в морг фотографом — работать там было страшновато, зато платили очень хорошо. Он считал, что отец вытащил счастливый билет — с такой-то работой и зарплатой. Но беда заключалась в том, что директор морга был человеком с причудами. Ему мало было просто фотографий покойников, он весь горел идеями, ему хотелось, чтобы его морг стал образцово-показательным. Поэтому он требовал от отца высокой художественности, рассылал фотографии мертвецов в газеты, и очень возмущался, что их никто не хочет публиковать. Однажды папа пришел на работу и застал своего начальника крайне воодушевленным.
— У меня идея, — сказал директор-инициатор, — сейчас мы с тобой соберем все имеющиеся трупы в одной комнате. Свалим их в одну кучу. И ты сделаешь серию отличных снимков. Пошлем их в «Правду». Пусть люди увидят, что у нас в морге мест совсем не хватает. Глядишь, нам выделят помещение побольше и получше…
От идеи устраивать «свалку трупов» отец решительно отказался. И немедленно уволился. Причем, не стал отрабатывать положенные две недели, собрал вещички, взял фотокамеру, штатив подмышку — и был таков.
Дедушку его поступок вверг в крайнее возмущение. Тем более, что ему позвонил директор морга и сказал, что его протеже — крайне безответственный и трусливый молодой человек, бежал, испугавшись «настоящего дела».
— Что это такое?! — бушевал дед по телефону. — Не можешь работать или не хочешь?! Зачем нашей семье тунеядец?!
Папа, как мог, пытался обрисовать ситуацию. Но дедушка не хотел ничего слушать. В общем, они разругались — и не разговаривали несколько месяцев. На работу дедушка его больше не устраивал — «пусть крутится сам, как хочет». Он и крутился — поступил в институт, на вечерний, закончил его, параллельно работая в типографии…
В колумбарии, во время последнего посещения несколько лет назад, я легко отыскал нишу деда. На фотографии он веселый. В железном колечке — пластиковые цветы, которые никто не ворует. Бабушка часто бывает у него. И он, видимо, доволен своими детьми и внуками.
Однажды, правда, дед приснился мне, пребывая в чрезвычайной ярости. Это был яркий, запоминающийся сон. Он кричал что-то, но не было слышно из-за шума кипящей воды. Тут же я увидел, как на кухонной плите мгновенно выкипает вода в кастрюле, и ее днище с громким звуком лопается. Я проснулся в страхе, понимая, что дед на меня гневается… Наверное, он был недоволен, что я недостаточно внимателен к бабушке. А вообще, кто его знает… Нам, к счастью, не дано слышать, что там у мертвых на уме. А те, кто говорит, что им дано, чаще всего врут. А если не врут — то их пора лечить от тяжелой психической болезни.
Во время застолья, когда хоронили деда, меня зачем-то обидел дядя, его сын. Я потянулся за салатом, а он вдруг хлопнул меня по руке и заорал: «Ты что сюда, жрать пришел?!» Мне было лет двенадцать, и от обиды я чуть не заплакал. Я хотел гаркнуть ему что-нибудь обидное в ответ, но потом увидел скорбные лица мамы и бабушки и мне стало стыдно — я смолчал, не стал начинать перепалку. Думаю, дедушка порадовался моему терпению. Хотя сам он был человеком вспыльчивым — совсем, как дядя… Но всегда дед потом переживал свои вспышки гнева, извинялся за то, что наговорил в запале.
Я не гневлив. Мне хватает и понимания, и терпения. Наверное, поэтому сейчас я в нашей семье за главного. И за советом, и за помощью — все обращаются ко мне. Меня все устраивает в этой ситуации, кроме одного — всех наверняка придется хоронить тоже мне. И похороню я всех в том же советском колумбарии. Я уже так решил. Вне зависимости от их собственных желаний и предпочтений.
