— Пойдемте чай пить.
Все послушно направились к столу… А мы продолжали сидеть.
— Вы идете? — спросила именинница, в ее голосе мне почудилось неудовольствие. Как позже выяснилось, так и было. Оказывается, это именно она настояла позвать меня. Видите ли, я ей очень и очень нравился. О чем впоследствии я узнал из присланной ею записки.
— Нам и тут хорошо, — выдавил я.
Но тут Нина взяла меня за руки, решительно развела их в стороны и встала с колен.
— Поиграли — и хватит, — сказала она.
Кое-как, бочком, прикрывая выпуклость на брюках ладошками, я проследовал к столу. Лицо так и пылало. Мне казалось, все обратили внимание на то, что со мной происходит это постыдное вздутие. Но больше всех, казалось, была удивлена мама именинницы. Она постоянно поглядывала на меня с интересом, как будто изучала. Полагаю, ее дочь успела поведать ей, что вот этот мальчик («с вечно невовремя встающим членом» — наверное, подумала мама) ей очень и очень нравится.
Между прочим, именинница выросла в очень красивую и высокую женщину. Сейчас у нее двое детей. Живет с русским мужем в Германии. У них небольшой кондитерский магазинчик. Мне рассказывали о ней общие знакомые. Говорили, она очень счастлива… А вот первая красавица уже далеко не красавица. Совсем себя запустила. Если судить по фотографиям в одной известной социальной сети, весит она никак не меньше ста килограммов. Некоторым полнота идет. Ей — нет. На всех снимках она всеми силами пытается скрыть второй подбородок. Придерживает его рукой. Прикрывает шарфиком. Но он все равно очень заметен. Как и зияющая пустота в глазах. Она была, увы, заметна уже в детстве. Но тогда не имела никакого значения. Как ни имели значения харизма и образованность. Их у нее тоже нет.
Как я уже упоминал, моего друга Серегу отец порол регулярно. Этот темный человек всерьез полагал, что таким образом он вколачивает в сына воспитание и прилежание. «Меня мой отец всегда драл, — высказался он как-то раз на родительском собрании, когда его пожурили за неправильные методы воспитания, — потому я и вырос нормальным». Экзекуции происходили еженедельно. Обычно по средам. Если к среде Серега ничего не успевал натворить (что бывало редко), отец порол его просто так — для профилактики.
Забавная деталь. Все школьные годы Серега всем говорил, что это не его родной отец, а отчим. Впоследствии выяснилось, что отец у него был родным. Должно быть, Серега стеснялся родителя. По дому папаша ходил всегда в цветастых трусах и тапочках. Характерными чертами его внешности были большое пузо и висячие усы. Я как-то раз сказал другу, что его папка похож на татарина. Серега обиделся, и сказал, что его отец родом из Рязани. Высокий широкоплечий рязанский мужик, отец Сереги отнюдь не был жестокосердным монстром. Сына он порол не со зла, а потому что «так надо». Такой уклад он усвоил от своего отца, а тот от своего. И Серега, что самое удивительное, зла на отца не держал. Я с удивлением услышал от него потом: «Если бы меня отец не порол, не знаю, кто бы из меня вырос»… Но как бы его не пороли, большого ума и ответственности Сереге бог не дал.
Меня в жизни били ремнем всего дважды. И вовсе не отец, а мама. Один раз за то, что я запер всех в дачном домике и поджег его. Мне было четыре года, и домашние порядком разозлили меня тем, что не пускали купаться на речку. Я подготовился тщательно, украл замки, ключи, и, пока все спали, запер даже ставни. Потом плеснул заранее заготовленный керосин на бетонный фундамент, чиркнул спичкой… Последствия могли бы быть самыми ужасными, но предкам удалось выбить дверь и выбраться. А потом и потушить занимающийся пожар. В общем, били меня тогда за дело. И я навсегда усвоил урок. Но не в процессе наказания, а гораздо позже — когда мама обсуждала со мной случившееся, и в красках расписывала, что могло случиться. Я рыдал, растирая кулачками слезы, а мама все продолжала и продолжала рассказывать, что все они (включая бабушку с дедушкой и дядю с тетей) умерли, и я остался совсем один.
— Ты еще маленький, — помню, сказала мама, — но тебе пришлось бы всех нас хоронить. Это ты понимаешь?
— Но я не могу… не могу… — закричал я.
— А больше некому. И вот ты похоронил бы нас. Остался один. И отправили бы тебя…
— Я знаю, в детский дом!
— Нет, не в детский дом. В тюрьму. Это же ты нас убил. Убийцы сидят в тюрьме…
От этой страшной перспективы я разрыдался пуще прежнего.
— Мама, я больше не буду, — выдавил я, — никогда не буду… — Мне было страшно и стыдно одновременно. Я вовсе не хотел никого убивать. Просто хотел наказать их всех как следует.
Вторая порка была несправедливой — за «единицу». Обычно меньше двойки оценки не ставили. Но я умудрился заслужить отметку «один». За отвратительное поведение. Помимо «единицы» в дневнике появилась запись: «Родителям срочно явиться в школу!»
Я был жестоко выпорот, и на следующий день мама отправилась узнать, что я натворил — я так и не смог объяснить ей, за что получил единицу. Вечером она выглядела сильно озадаченной.
