– Рыцари, которых теперь нет, не спрашивали, далек ли путь им предстоит, а между тем каприз их Дамы уводил на край земли!
– Прости меня! Я ни о чем не спрашиваю. Я готов!
Вошел пан Гулыга:
– Не размяться ли нам, мой юный друг, перед обедом? – И положил руку на эфес неразлучной сабли.
– Готов! Я готов сегодня же стать великим бойцом. Знаю, знаю! Для этого нужны годы, но я потрачу их!
– Коли Бог не дал, годы не помогут, – усмехнулся поляк. – Но тебе дадено, это говорю я, пан Гулыга.
Они спустились в подвал, зажгли свечи, взяли затупленные сабли, и начался урок.
Через полчаса Донат был мокрый, как мышь, а Гулыга сердит, как шмель. Он жужжал польские проклятия, хватался за голову, бил Доната по рукам. Слава Богу, такой саблей не разрубишь.
– Легче! Легче! Легче! – кричал он, вращая саблю.
Легче у стрельца не получалось. Он держал саблю, как дубину. Разъяренный Гулыга, чтобы научить вояку неотесанного уму-разуму, бросился на Доната в атаку, отвел его саблю и плашмя стукнул по голове. У парня из глаз посыпались искры. Обиделся, кровь прилила к лицу – рубанул. Мимо. Рубанул – мимо. Рубанул – и, жалко звякнув, сабля Гулыги разломилась пополам.
Гулыга потрогал пальцем разлом, бросил обломок на пол и стал задумчиво крутить ус.
– Не владеющий саблей – ничтожен. Мы будем заниматься с тобой три раза в день. Но твое оружие не сабля. Твоим оружием будет копье. Могучий конь и могучее копье. Я научу тебя владеть копьем и конем… Сегодня мне придется уехать. Пани просила купить ей немецкого бисера и польские ленты. – Пан Гулыга вдруг заговорщически подмигнул Донату: – Но через три дня я вернусь, и мы продолжим с тобой уроки, мой друг.
