Дверь мгновенно распахнулась. Перед стрельцом стоял разъяренный пан Гулыга. Пани вскрикнула и закрыла лицо руками.
– Я шел к любимой и пришел к любимой! – нелепо закричал Донат в лицо Гулыги, схватил его за грудки, выкинул из комнаты и захлопнул дверь.
Дверь тут же вновь открылась, в руках у пана Гулыги обнаженная сабля.
– Я не отдам ее тебе, – сказал Донат ему так спокойно, что пан Гулыга опешил. То ли щенок ничего не слышал, то ли он влюбленный болван, и ничего больше.
Пани пришла в себя:
– Донат, глупенький, неужели ты меня ревнуешь? Пан Гулыга наш верный друг. Защитник нашей любви. И наконец, если бы не пан Гулыга, на что бы мы жили? Мой брат уехал надолго. И он, конечно, не вернется в город бунтовщиков.
– Ах, деньги! Деньги сейчас будут.
Донат прошел мимо Гулыги в свою комнату. Вскрыл пояс и достал два талера.
Пан Гулыга вопросительно смотрел на Пани. Она приложила палец к губам:
– Он ничего не понял. Он ревнивец, и только.
И вспомнила, как стояла перед Ординым-Нащокиным, а Донат, не понимавший польского, говорил по-польски. Гулыга пропустил слова Пани мимо ушей, но подумал о том, что парень только по крови русский. Сам-то швед. Купец, а у купцов родина там, где деньги.
Вошел Донат, положил на стол два талера. Пани рассмеялась:
– Милый! Донат! Как ты наивен! Два талера огромные деньги, но – для стрельца.
– Так я и есть стрелец!
– Обедать, судари! – Пани хлопнула в ладоши. – Вы голодны, оттого и сердиты.
За обедом дьявол толкнул Доната подразнить пана Гулыгу:
– Сегодня видел я – воин стоит на страже перед сундуком с деньгами. Смешно.
– Смешно? – переспросил пан Гулыга.
– Смешно! Воин перед сундуком с ничтожными деньгами.
– С ничтожными? А сколько их?
– Двадцать тысяч.
– Ах, это все те же двадцать злополучных тысяч!
– Двадцать тысяч, – мечтательно сказала Пани. – На эти деньги я б могла купить у разорившегося польского магната дворец его потомственный. И никогда забот уже не знать… Но, господа! Вы еще не помирились. Протяните друг другу руки и забудьте происшествие.
– Я готов! – сказал пан Гулыга.
– Прошу меня простить, – сказал ему Донат и подал руку первым.
Лицо у него было красное, вспотевшее.
«Глупый ревнивец!» – усмехнулся пан Гулыга.
Донат знал, что он покраснел, и благодарил Бога за свои нахально пылающие щеки: поверят, что стыдится вспышки ревности.
Выпили вина.
– Неужто, – спросил пан Гулыга, – у такой казны в охране всего один стрелец?
– У сундука один. Еще один – снаружи у дверей.
– Не много, – сказала Пани задумчиво.
– Я думаю, – откликнулся Донат, – что пора бы деньги перевезти в город, коли…
И осекся: чуть тайну о московской угрозе не выболтал врагу.
– Что ты хотел сказать? – спросил пан Гулыга.
– Деньги нужно держать в надежном месте, коли бунт. Мало ли кому что придет в голову, – торопливо ответил, пряча глаза.
Пан Гулыга глянул на Доната из-под бровей: не прост мальчишка. А ведь он все слышал! Он слишком много знает для своих восемнадцати лет.
– Ну что ж, – сказал пан Гулыга, отодвигая еду. – Я сыт. Спасибо, Пани. Нам с Донатом пора на урок. Ты готов?
– Готов!
Они спустились в подвал. Первым, как всегда, ушел пан Гулыга: зажечь свечи, приготовить сабли.
Донат поцеловал Пани. Она с тревогой глянула ему в глаза. Прижалась вдруг:
– Как хочется из этой клетки на волю! В Польшу или во Францию. Или куда глаза глядят, но где бы тихо было, красиво и изысканно.
– Пойду, – Донат, целуя, отстранял ее от себя, – учитель мой рассердится за опоздание.
