Тут же, на площади, едва решили дело с дворянами, кинулись к Томиле девица с парнем:
– Помоги! Хотят меня за немилого выдать, а я Пашу люблю, и он меня любит. – И парня своего дергает: поклонись, мол.
– А что ж твой Паша молчит?
– Робок он. Меня за богатого матушка с батюшкой сватают. А Паша говорит, что богатства у него нету, что мне той сытости не будет, какая будет у Федьки.
– Да любит ли он тебя?
– Люблю! – сказал Паша так тихо, что вся площадь ему поверила.
– Он любит, – подтвердила девушка. – Только он беден, а я за него хочу замуж, за любимого, а не за богатого.
– Во! – сказал Томила. – Право слово! Да что оно, богатство? Сегодня хоромы, а завтра пепел. А любовь и в огне не погибнет…
Разволновался Томила, на дщан опять забрался, крикнул:
– А есть ли поп, который на радостях, победы нашей ради, обвенчает, о мзде не думая, сей же миг, Пашу и…
– Настю! – крикнула девушка свое имя.
Толпа добродушно хохотнула. Объявился поп, свидетели. Повалили гурьбой любопытные в церковь. И Томила, прослезившись, хотел уж было на коня садиться, но тут вцепились ему в кафтан двое посадских мужиков изможденных, с глазами голодными и тоскливыми:
– Рассуди нас, Томила! Богом тебя заклинаем, рассуди!
– Я не судья, – сказал Томила, – но коли вы просите послушать вас – послушаю.
– Нет, ты нас рассуди! – сказал один из мужиков. – Как скажешь, так и будет. Мы от своей тяжбы устали и в нищету пришли.
– Говорите!
– Построил я новый забор, – начал один.
А другой вставил:
– Соседи мы.
– Построил я новый забор, – повторил первый, – а тут случись большой ветер. Забор и упади на его сторону, на его огород.
– А в огороде у меня огурцы росли, – вставил сосед. – Цвет был сильный, завязь хорошая. И все погибло.
– А он в отместку, – с яростью крикнул первый, – потоптал ногами мой огород! Да ладно бы – столько же, сколько забором помяло, а лишков сажени на две хватил.
– Обидно было! – крикнул с визгом второй. – Тебе бы стерпеть, а ты что сделал?
– Свиней я ему в огород пустил!
– А я тех свиней по пятачкам бил.
– Бил бы в бока, а то ведь по пятачкам. Она, бедняжка, посинеет, ногами дрыг – и готова. Сколько свинины собакам скормил! Кто ж дохлятину покупать будет? Но уж я отыгрался.
– Зверь! Зверь! Корова у меня к нему нечаянно зашла на огород – забор-то лежит, – а он ее загнал в катух [21] .
– Загнал я ее в катух и чистой рожью целый день кормил, а потом погнал к нему на двор, а она, корова-то, лопнула!
– Ну а я…
– Хватит! – Томила Слепой поднял над истцами руки, словно хотел хлопнуть по мужикам так, чтоб вошли они в землю, как гвоздь в доску под молотком входит.
Сел Томила на дщан, обхватил голову руками и сидел так, будто ему в лицо плюнули. Молчала площадь, ожидая суда. И тогда Томила встал и сказал соседям:
– Идите и поставьте забор между дворами от кур и свиней, но не друг от друга.
И мужики вдруг заплакали, упали Томиле в ноги, поклонились людям, обнялись и пошли к своим дворам, разоренным неправыми судами и своею злобой.
А Томила, глядя им вослед, сказал людям:
– Москвичи били тверичей, владимирцы сожгли Киев, вы, островичи, бились с опочкинцами. А жить нам надо вместе, одной семьей. Никогда бы Псков не поднялся против Москвы, коли был бы на свете правый суд и коли всякое слово было право. За крепкими стенами Пскова укрывается от врагов не только земля наших дедов, но и вся Русская земля. Про то Москве надо помнить, и, прежде чем о своей корысти и своей чести думать, думать ей надо о нас, сторожах. Псков никогда не отложится от Русского государства, но он должен быть городом вольным, и люди в нем должны быть свободными. Псков выдержал двадцать шесть осад. А когда в осаде сидишь, московским умом жив не будешь. Самим надо кумекать.
– Самим! – поддакнула площадь, и снова ударили колокола, одобряя речь Томилы.
Донату надоело быть в тени, и он приказал отряду:
– Дело сделано – во Псков!
И снова он ехал впереди, за ним отряд, а позади пленные.
