Не без некоторого удивления мы замечаем, что образная теория смыслов, по-видимому, в чём-то соприкасается с нашими представлениями о подвалах сознания. Правда, природа образов у Витгенштейна всё же остаётся недостаточно раскрытой[85]. Можно думать, что он обратился к ней для того, чтобы как-то связать представление о смыслах с действительностью: «Образ есть модель действительности» [2.12]. Значительно более отчётливо говорится об образах у Гегеля. Напомним здесь, о приведённых выше его высказываниях (см. гл. I, § 5) о воображении, об образах и о тайниках, из которых эти образы появляются на поверхности сознания. Ещё раньше о роли воображения и созерцания много и совсем не просто говорил Кант — к его высказываниям мы обратимся в § 9 этой главы. Непосредственно перед Витгенштейном стоит Ницше, который говорил о том, что процесс мышления начинается с возникновения образа — его высказывания мы также приведём в § 9). Ясперс писал о том, что именно через язык воображения мы соприкасаемся с реальностью (см. его высказывание, приведённое во
Изучая природу сознания, мы здесь не будем останавливаться на рассмотрении современных логико-семантических концепций смысла, возникающих на пересечении аналитической философии, логики и лингвистики. Подробный и достаточно критический анализ этих концепций дан в книге литовского философа — Р. Павилёниса [Павилёнис, 1983]. Его собственная система представлений, сформулированная скорее всего не как законченная система взглядов, а как исследовательская программа, во многом близка нашим представлениям. Он говорит о смысле как о некоем непрерывном невербальном конструкте и об осмысливании как об интерпретации в индивидуальной концептуальной системе[86], что, естественно, допускает качественные различия в интерпретации одних и тех же языковых выражений. Дальше автор подчёркивает связь теории смысла с гносеологией. В конце книги говорится:
Логико-философский анализ языка, если он стремится к объяснению связи мысли, языка и мира, должен быть анализом роли и места языка в процессе познания (с. 264).
Отметим здесь ещё одно из высказываний о природе смысла, в какой-то степени смыкающееся с нашими представлениями:
Смысл есть сеть значений в определённых позициях и оперативный алгоритм для решения проблем [Kohler, 1983, S. 245].
Подчеркнём, что природа смысла может быть раскрыта только через одновременный анализ семантической триады:
Если мы теперь хотим говорить о смыслах нашего Мира в целом, то его природе надо будет приписать текстово-языковую структуру. Здесь мы перекликаемся с герменевтической философией Хайдеггера: его теория познания исходит из представления о Мире как о своеобразном онтологизированном тексте [Wilson, 1981]. Соответственно, сознание человека, раскрывающее смыслы через тексты, выступает перед нами как языковое начало — нам становится понятной метафора Хайдеггера Рикера:
11. Логика бейесовского силлогизма с точки зрения аристотелевой логики нелогична. Возможна ли нелогичная логика?
В
3.03. Мы не можем мыслить ничего нелогического, так как иначе мы должны были бы нелогически мыслить.
3.032. Изобразить в языке нечто «противоречащее логике» так же невозможно, как нельзя в геометрии посредством её координат изобразить фигуру, противоречащую законам пространства, или дать координаты несуществующей точки.
