Сейчас передо мной лежит четырёхтомное тбилисское издание — Бессознательное [1978, 1985]. Это издание отнюдь не монография, раскрывающая глубокую теоретическую и экспериментальную разработку темы. Скорее здесь только преддверие к ней, написанное большим коллективом авторов для того, чтобы разъяснить смысл остающегося неясным для психологов термина, оправдать его, придать ему содержательное — научное звучание. Это как бы фрагмент некоего гигантского словаря, создаваемого для толкования вновь возникающего понятия — уже отчеканенного, но ещё семантически не наполненного. Теперь представьте себе, что к нам на Землю пришёл бы запрос о смысле слова бессознательное откуда-то, совсем из другой, инопланетной цивилизации. Мы в ответ на него, наверное, отправили бы упомянутое выше четырёхтомное издание, извинившись за то, что оно всё же ещё не полное (в нём не отражены, например, взгляды трансперсональных психологов). Четырёхтомник включает в себя 2726 страниц, содержащих около одного миллиона слов (часть из них, правда, с многократными повторами, но не будем забывать, что слова в своих повторах часто обретают и новое звучание). Инопланетянину, желающему понять это издание, нужно будет составить тезаурус существенных слов и оценить их смыслы через другие словари и словароподобные издания. Так появится ещё один тезаурус, смысл слов которого надо будет опять оценивать, и так далее… Мы не разобьём семантическое поле на непересекающиеся замкнутые подмножества. Не без некоторого удивления инопланетянин, наверное, заметит, что наполнение смыслом — термина бессознательное началось раньше, чем был осмыслен термин сознание. Ещё больше будет его удивление, когда он поймёт, что представление о бессознательном введено для того, чтобы лучше осмыслить природу сознания.
Разобранный здесь случай, может быть, и выглядит несколько гротескно, но ведь с подобной ситуацией, вероятно, придётся столкнуться при семантическом насыщении искусственного интеллекта?
Мы, люди, справляемся с подобной ситуацией скорее на уровне предмышления, чем на уровне собственно логического мышления. На семантически наполненном линейном континууме Кантора строится функция распределения p(µ), приглушая одни смыслы и усиливая другие, передаваемые на уровень мышления. Но как только ситуация меняется, происходит перераспределение весов, задающих значимость смыслов. Упомянутый выше четырёхтомник — это блуждание по семантической шкале µ, направленное на то, чтобы придать значимые веса отдельным её участкам. Чеканка термина бессознательное примет более или менее завершённый характер, как только появятся концептуально хорошо обусловленные взвешенности смыслов.
Нам хочется думать, что сказанное здесь уже в значительной степени оправдывает принятую нами аксиоматику. Образ математического континуума несёт в себе то представление о спрессованности, которое хочется положить в основу концепции семантического поля, не поддающегося дискретному разбиению. Тогда разграничение смыслов будет задаваться не разделением, а вероятностным взвешиванием, задаваемым на всей шкале.
Ранее уже упоминалось о том, что развивать вероятностный подход к пониманию языка мы начали ещё в 60-х годах (первая книга на эту тему была опубликована в 1974 году). Теперь выяснилось, что наш подход имеет много общего с программой, недавно сформулированной американским философом Саппесом [Suppes, 1984]:
Мой основной тезис, касающийся языка, многим кажется радикальным и неприемлемым. Он состоит в том, что вероятностные аспекты являются центральными для всех глобальных аспектов языка: фонологии, синтаксиса, семантики и просодии. С философской точки зрения, такое отношение к семантике больше всего отличается от взглядов, господствовавших в философии языка на протяжении последних десятилетий (с. 135).
<p>Б. Теория понимания<a l:href="#n_87" type="note">[87]</a></p>
