Оказалось, что вдохновение осенило меня как раз вовремя. Когда я дала Сэм посмотреть стихи и музыку «Хулиганки», у нее было самое подходящее настроение, чтобы выдать вокал на том нерве, который у меня был задуман.
На следующий день мы начали репетировать у Бертонов дома. Даже еще не выучив как следует мелодию, Сэм уже исполняла песню с тем оттенком затаенной угрозы, от которого у меня мурашки бежали по коже.
Но возникла небольшая проблема. Припев сопровождался латиноамериканскими риффами в стиле хип-хопа, для этого требовалось еще несколько голосов, поющих — или, точнее, орущих — на фоне ведущего голоса.
Я могла бы сделать это и сама, но нам хотелось создать ощущение толпы: компания девчонок против всего мира. Это нужно было как следует продумать.
Со времени похода на футбол с Марком Крамером Сэм держалась довольно угрюмо и смотрела на всех враждебно, но, пока мы с ней пели, она вроде немного оттаяла. Даже сама подала одну идею музыкального плана.
Она исполняла последний куплет, изо всей силы вытягивая гласные, как вдруг случилась странная вещь. В последней строчке на высокой ноте голос Сэм, вместо того чтобы подняться еще выше по октаве, неожиданно сорвался на своеобразное рычание.
Я даже играть перестала.
— Это что было?
Сэм смутилась, кашлянула:
— Ничего.
— Высоковато? Я могу модулировать пониже, если хочешь.
— Да нет. — Сэм еще раз откашлялась. — Просто я подумала, может, поставить в этом месте хриплое подвывание.
— Подвывание?
— Ну да. Как у Уоррена Зевона в «Оборотнях Лондона». Знаешь Уоррена Зевона?
Я покачала головой. Сэм знает массу древних песен и рок-групп, о которых я и слыхом не слыхала.
— Да, подвывание в духе Зевона будет как раз к месту, — сказала она. — Обязательно нужно это вставить.
Мы попробовали еще раз, поменяли один аккорд, пропели в замедленном темпе, чтобы Сэм могла точно найти нужную ноту, но на этот раз я подпевала ей на терцию ниже, тянула, сколько могла, продлевая причудливый жутковатый диссонанс.
На третий раз мы превзошли самих себя. Дверь распахнулась, на пороге стоял Мэтт, зажимая уши руками.
— Ребята, вы что здесь, кошек мучаете? — поинтересовался он. — Кошмарные звуки!
Сэм глянула на меня и широко улыбнулась своей особенной улыбкой, которую я так люблю.
— Кажется, дело пошло, — сказала она.
В четверг Зая и Сэм подошли к нам на перемене. Судя по улыбкам, которые им никак не удавалось сдержать, они приготовили для нас нечто специфическое.
— Послушайте, — сказала Сэм. — Наше юное музыкальное дарование сочинило убойную песню, и мы собираемся сыграть ее на концерте.
— А мне казалось, Зая будет выступать соло, — сказала я с подозрением.
— Я передумала, — сказала Зая. — Мы с Сэм исполним песню под названием «Персональная тучка». А еще нам хотелось бы сделать номер в группе.
— В группе? — повторила Чарли. — Что за группа?
Забудьте и не вспоминайте! В жизни не слышала о такой безумной идее. Во-первых, на репетиции оставался один день, максимум — два. Во-вторых, у Елены голосок, как будто скребут гвоздем по школьной доске.
К счастью, у меня неплохой голос (хоть и нескромно так говорить), и я прекрасно умею держаться на сцене.
Я немного беспокоилась насчет Чарли, у нее не очень сценическая внешность, но, в конце концов, мы уж как-нибудь ее прикроем.
В тот вечер мы после школы собрались у меня, Зая прокрутила кассету с записью песни. Песня была немножко странная, но чем-то она забирала.
Я спросила:
— А нам что делать?
— Будете выкрикивать вот эту строчку из припева как можно громче, — объяснила Зая.
— Выкрикивать? — удивилась Елена. — Я думала, ты нас петь пригласила.
Ну, тут Зая произнесла целую речь насчет того, как важно и сложно будет попасть точно в ритм, и что наши выкрики — чуть ли не самая главная часть песни.
— А может, я спою второй куплет? — спросила Елена.
Наступила пауза. Нельзя же прямо ей сказать, что Елена Гриффитс, исполняющая соло, вылетит из актового зала школы ровно через десять секунд. Как ни странно, положение спасла Сэм.
— Вам и так придется учить слишком много текста, — сказала сна. — И потом, мы надеялись, что вы согласитесь исполнить небольшую подтанцовку — чтобы номер смотрелся более эффектно и сексуально.
Елена всерьез задумалась:
— Эффектно и сексуально? Да, пожалуй, это я смогу.
Есть вещи, о которых невозможно говорить с друзьями. Мэтт и Тайрон знали, что мне дома тяжело — я это видел по их глазам, слышал по голосу. Когда они спрашивали при встрече: «Ну чо, все нормально?» — чувствовалось, что они не просто здороваются. Однако говорить о таких вещах как-то неловко.
Но груз проблем давил на мои плечи, словно мешок с цементом. Раньше, когда у нас была настоящая семья, я мог обо всем рассказать маме или хоть сестре Крисси, но теперь все изменилось.
Разговор мигом превратился бы в яростный спор, а потом — в скандал с вечным перетряхиванием все того же грязного белья. Что я не помогаю по дому. Что я замкнулся в себе. Что не занимаюсь с младшей сестренкой Лили. Что я тупой. Что я ни на что не гожусь.
— Типичный мужчина, — скажет мама.
А Крисси подхватит:
