Но все обошлось благополучно. На следующей станции папа сошел и отправился пешком за мамой и детьми. Целую неделю я прожила в страхе — вдруг они не вернутся и я останусь совсем одна? Только работа в MTС по четырнадцать — шестнадцать часов в сутки спасала меня от горьких мыслей. Прошла неделя, и мы снова собрались все вместе.
Началась уборочная страда. Только хлебá уже нельзя было сравнить с теми, какие мы убирали в августе сорок первого. Тогда они стояли высокие, полновесные. Сердце сжималось от жалости, когда проезжали мимо неубранных полей. Сейчас, наоборот, старались подобрать каждое зернышко, но урожай все равно был никудышний.
В уборочной 1942 года мы участвовали всей семьей. Папа — комбайнером. Мама — у него помощницей. Вельтан — трактористом. Работа в Хвойнинской МТС не прошла для моего брата бесследно. Нам же в паре с одной девушкой доверили агрегат — трактор с молотилкой.
Работа у нас не клеилась. Я знала мало, а она — еще меньше. Машина как будто чувствовала мою беспомощность, то и дело выходила из строя. Начинала ремонтировать — инструмент падал из рук. Однажды сильно поранила палец. Шрам сохранился у меня до сих пор. Он — как воспоминание о моей первой самостоятельной работе, о моих первых неуклюжих шагах.
Было трудно, приходилось все делать самой (отец работал в дальних колхозах), но эта вынужденная самостоятельность заставляла преодолевать робость перед машиной, неумелость, учила понимать, чувствовать ее. Я словно начинающий пловец, которого бросили в воду на середине реки и сказали: «Плыви»! — училась плавать не постепенно, шаг за шагом, а сразу.
В те военные годы многим приходилось начинать, как мне. Без подготовки женщины, дети садились на тракторы, вставали к станкам, спускались в забои шахт. Иначе было нельзя. Мы хорошо понимали это. Понимали, что не имеем права чего-то не уметь, не справиться, отступить. Знали, что не только наша жизнь, наша семья, наш дом в опасности, — наша страна требует защиты. И мы забывали об усталости, собирали все свои силы в кулак.
Весну 1943 года я встретила уже более уверенно. Во-первых, я окончила курсы механизаторов. Во-вторых, прибавилось опыта. Правда, удостоверения мне так и не выдали/ но знаний прибавилось.
Нас в МТС было всего восемь девчат-трактористок. Перед посевной Дуся Иванова, самая решительная и смелая из нас, как-то к концу работы обошла всех девушек. Подошла и ко мне.
— Элля, хочешь работать в моей бригаде?
Я неопределенно пожала плечами.
— Мы создаем женскую бригаду. — Дуся не отступала. — Понимаешь, будем работать одни, без мужчин. Думаешь, не справимся? Еще всех обгоним. Соглашайся быстрее.
Так я стала членом женской тракторной бригады, которую возглавляла Дуся Иванова. Закрепили за нами четыре трактора. Работали мы по две смены. Меня назначили в смене старшей. Для меня это было лестно — ведь я была самой юной, а из-за своей худобы выглядела совсем девочкой.
В деревне, где мы должны были работать, нас вышло встречать все местное население — женщины и дети. Отнеслись к нам сначала с недоверием, а ко мне — с особым.
— Господи, совсем девчонки, — причитали женщины. — А эта-то — тощая, в чем душа только держится. И такой машиной должна управлять! Осилит ли?
Их интерес к моей персоне был настолько активен, что они не поленились выйти со мной в поле. Встали, как зрители, в один ряд и внимательно, не обмениваясь даже репликами, следили, как я заводила трактор, как тронулась с места.
Потом также молча двинулись по борозде вслед за трактором. Сделав шагов сто, остановились. И заговорили все сразу. Что они говорили, я, конечно, не могла слышать — трактор громыхал сильно, но даже он не мог перекрыть шум, который подняли женщины и который остался позади меня.
Только доехав до конца поля, я почувствовала себя спокойно. Все это время, пока женщины наблюдали за мной, волновалась ужасно — как будто серьезный экзамен сдавала.
Деревенские быстро признали меня. Бабушка, у которой я жила на квартире, передавала мне слухи, что ходили обо мне на селе.
— Ну и работящая у тебя жиличка, — говорили моей хозяйке. — Лучше другого мужика пашет. Знать, далеко пойдет…
Все это она передавала мне вечером за сверхскромным ужином. Иногда на столе появлялся лишний кусок хлеба, несколько картофелин, кувшин молока. Это в знак симпатии, но больше, наверное, из жалости угощали меня женщины деревни.
Моя хозяйка чувствовала себя просто героиней, когда на радиаторе моего трактора заалел красный флажок.
— Наши-то бабы говорят, что мала-мала, а всех обогнала! — передавала она мне.
Не только я, вся наша бригада по итогам сева была в числе передовых.
Я особенно радовалась в ту осень нашим успехам. Летом я стала кандидатом в члены партии. Перед собранием очень нервничала и переживала: а вдруг не примут? Кто-нибудь один встанет и скажет, что я еще недостойна быть коммунистом, не заслужила, никаких подвигов не совершила. Когда меня попросили рассказать биографию, я от волнения не могла сразу начать — все слова вдруг вылетели из головы.
