очередь вызывает в нас потребность в наказании, чтобы снять эту вину, и мы переживаем страх наказания. Родители могут давить на нас, но даже если они этого не делают, сама жизнь и наш рост ставят нас в ситуации напряжения, например в школе или с друзьями. Нас постоянно выталкивают из безопасного и удобного, потому что знакомого, нынешнего этапа роста на следующий, на котором нам предстоит встречаться с новыми людьми и ситуациями, принимать решения, брать на себя все увеличивающуюся ответственность.
Есть еще многочисленные жизненные случайности: ребенка закрыли в шкафу, он потерялся в супермаркете, встретился с рычащей собакой. Мы видим, как другие испытывают боль, видим, как заболевает кто-то из родителей или друзей, кто-нибудь из членов семьи может умереть. Все эти переживания оставляют шрамы в виде склонности к страху, тревоге.
Удивительно, что наша тревога не так уж сильна. Жизнь полна опасностей и случайностей. И мы узнаем об этом в таком юном возрасте, когда еще не можем этим опасностям противостоять или относиться к ним философски.
Одна из причин того, что тревога не подавляет нас, заключается в том, что мы научились с ней справляться. Мы объединяемся в различные социальные группы, организованные или возникшие по географической случайности; мы идентифицируем себя с членами группы и чувствуем, как расширяется наше индивидуальное эго в такой группе. Мы пользуемся защитой группы; что бы ни случилось, мы не будем противостоять опасности в одиночку. Такой группой служит семья; таковы подростковые банды, загородные клубы 1, соседи, нация. Группы бывают любых размеров и способны удовлетворить любые потребности.
Мы также ослабляем тревогу, собирая вокруг себя не людей, а имущество: богатство, успех, статус — все это ук-
1Типично американский обычай — устраиваемые в сельской местности для жителей города закрытые клубы с теннисными кортами, плавательными бассейнами и т. п. —
[169]
репляет нас и позволяет меньше опасаться безымянной угрозы катастрофы. Гораздо реже — и для этого нужны особые данные — избавление от тревоги достигается в творчестве. Для художника создание произведения искусства — это катарсис, освобождение в приемлемой форме искусства, и такое освобождение способно, по крайней мере на время, рассеять тревогу. В таком освобождении от тревоги может участвовать не только сам художник, но и все мы, когда видим картину или игру на сцене, или слышим симфонию, или читаем роман или стихотворение. Наши эстетические реакции — это избавление от нашей собственной тревоги. Отчасти величие греческих трагедий и трагедий Шекспира заключается в том, что они способны заставить нас ощутить катарсис, душевное освобождение.
И наконец, мы все смягчаем тревогу в поисках любви. То, как мы привносим в любовь свою тревогу и как нам удается или не удается использовать любовь для смягчения тревоги — все это подробней будет рассмотрено ниже.
В ходе роста мы вырабатываем представление о собственной личности и учимся оценивать эту личность, то есть создаем самооценку. Мы создаем представление не только о том, кто мы, но и о том, какие мы. Это развитие приходится на те же годы и проходит через тот же опыт, что развитие тревоги. Будучи маленькими, зависимыми, неумелыми и часто ошибающимися, обнаруживая порой, что нас как будто не любят, постоянно поступая несоответственно предъявляемым к нам ожиданиям, мы начинаем считать себя неудачниками. Нам кажется, что родители и весь мир считают нас неадекватными и недостойными, и мы соглашаемся с этим мнением. Иными словами, мы вырабатываем низкую самооценку. Это вторая распространенная невротическая тенденция.
Один из способов, которым мы выражаем плохое мнение о себе, это стремление подтвердить такое мнение в
[170]
действительности; иными словами, мы культивируем неудачи. Если вы увидите в этом противоречие, вспомните, что неудачи казались нам нашей участью на протяжении всего времени роста, мы приспособились к такому представлению о себе, приняв его. Неудача — это наша норма; она знакома и потому удобна. А все остальное кажется незнакомым и потому пугающим.
