История — любимый предмет американского школьника Тодда Боудена. Он — способный ученик, надежда школы. Со страхом и трепетом он листает летопись кровавого прошлого, вглядываясь в лица безымянных жертв.Неожиданно мальчик выясняет, что его сосед — жестокий нацистский преступник, сумевший избежать правосудия. В обмен на свое молчание подросток требует, чтобы старик открыл ему зловещие тайны самой мрачной страницы в истории человечества. Пока его сверстники штудируют физику и математику, Тодд изучает страшную науку, которую не проходят в школе — науку зла. Его сосед оказывается хорошим учителем. В тихом запуганном старике снова просыпается кровавый надзиратель концлагеря Курт Дюссандер. И для способного ученика наступает время решающего экзамена…
Он крутил педали своего велосипеда с изогнутым рулем, держась середины пригородной улочки,— американский подросток с рекламной картинки, а почему бы и нет: Тодд Боуден, тринадцать лет, нормальный рост, здоровый вес, волосы цвета спелой пшеницы, голубые глаза, ровные белые зубы, загорелое лицо, не испорченное даже намеком на возрастные прыщики.
При желании можно было завернуть домой, но он крутил педали, не сворачивая, он пролетел через частокол света и тени и улыбался, как можно улыбаться только летом, когда у тебя каникулы. Такой подросток мог бы развозить газеты, что, кстати, он и делал — доставлял подписчикам «Клэрион», выходившую в Санто-Донато. А еще такой подросток мог бы продавать, за небольшое вознаграждение, поздравительные открытки, что, кстати, он тоже недавно делал. На открытках впечатывали фамилию заказчика — ДЖЕК И МЭРИ БЁРК, или ДОН И САЛЛИ, или МЕРЧИСОНЫ. Такой паренек мог бы насвистывать во время работы, и, надо сказать, Тодд частенько насвистывал. Причем довольно приятно. Его отец, инженер-строитель, зарабатывал сорок тысяч в год. Его мать окончила колледж по специальности «французский язык» и познакомилась с будущим мужем при обстоятельствах, когда тому позарез нужен был репетитор. В свободное время она печатала на машинке. Все годовые аттестаты Тодда она хранила в специальной папке. С особым трепетом она относилась к аттестату за четвертый класс, на котором миссис Апшоу написала: «Тодд на редкость способный ученик». А разве нет? Всю дорогу одни пятерки и четверки. Он мог еще прибавить — учиться, скажем, только на пятерки, — но тогда кое-кто из его друзей мог бы подумать, что он «немножечко того».
Он затормозил у дома номер 963 по Клермонт-стрит. Неприметный домик прятался в глубине участка. Белые стены, зелененькие ставни и такого же цвета отделка. Перед фасадом живая изгородь, хорошо политая и подстриженная.
Тодд откинул со лба прядь волос и вручную покатил велосипед по цементной дорожке, что вела к крыльцу. Улыбка не сходила с его лица — открытая и обворожительная, она как бы предвосхищала приятную встречу. Носком кеда он опустил велосипедный упор и вытащил из-под багажника сложенную газету. Это была не «Клэрион»; это была «Лос-Анджелес таймс». Он сунул газету под мышку и взошел по ступенькам. Справа звонок, под ним две аккуратно привинченные дощечки, закрытые от дождя пластмассовыми накладками. Немецкая предусмотрительность, подумал Тодд и еще шире улыбнулся. Такое могло прийти в голову только взрослому, и Тодд мысленно похвалил себя. Не в первый раз.
На верхней дощечке: АРТУР ДЕНКЕР.
На нижней: ПОЖЕРТВОВАНИЙ НЕ ПРОСИТЬ, ТОВАРЫ НЕ ПРЕДЛАГАТЬ.
Тодд, улыбаясь, нажал на кнопку.
Звонок, едва слышный, отозвался в недрах дома. Тодд приложил ухо к двери — тишина. Он взглянул на свой «Таймекс» (часы, в числе прочего, ему вручили за распространение поздравительных открыток) — двенадцать минут одиннадцатого. Пора бы и встать. Сам Тодд вставал не позднее половины восьмого, даже в каникулы. Кто рано встает, того удача ждет.
Он подождал полминуты и, не дождавшись шагов, налег на звонок. Через семьдесят одну секунду, по часам, послышались шаркающие шаги. Домашние тапочки, определил он по звуку. Тодд постоянно прибегал к дедуктивному методу. Он мечтал, когда вырастет, стать частным детективом.
— Да слышу, слышу! — донесся сварливый голос человека, выдававшего себя за Артура Денкера. — Сейчас! Хватит трезвонить! Сейчас, говорю!
Тодд отпустил кнопку звонка.
Лязгнула цепочка, потом запор. Наконец дверь открылась. На пороге стоял старик в заношенном халате с лопоухо загнувшимся воротом и лацканом, выпачканным соусом не то «чили», не то кетчупом. Между пальцев тлела сигарета. Тодд подумал, что старик похож на Альберта Эйнштейна и, одновременно, на киноактера Бориса Карлоффа. Длинные седые волосы, отдававшие в желтизну, которая вызывала ассоциацию, увы, не со слоновой костью, а с никотином. Лицо морщинистое, помятое после сна. Не без неприязни Тодд про себя отметил, что у старика двухдневная щетина. «Выбритое лицо — это солнышко в пасмурный день», — любил говорить отец, брившийся и в будни, и по выходным.
На Тодда настороженно смотрели глубоко запавшие, с красными прожилками глаза. И опять секундное разочарование: этот тип в самом деле похож на Альберта Эйнштейна и на Бориса Карлоффа, но еще больше — на старого замызганного пьяницу вроде тех, что околачиваются на станции.
