— Что? — не понял Илья.
— Снотворные принимаете?
— А… Нет, не нужно, спасибо. Я из другого отделения.
— Из другого? Тогда, конечно, барбитурат на вас не подействует. Что
— Я из травмы, — сообщил совершенно запутавшийся Илья, не поняв шутки.
— Здесь что делаете? Вы зачем ночью ходите по больнице? Это запрещено.
— Говорю же, не мог заснуть, встал, пошел, — повторил Илья.
— Еще один Моисей… Сейчас же в свою палату и прекратите эти прогулки раз навсегда! Понятно? Сестра выдаст вам. Скажите, Возницын назначил.
— Вы пишите что-то, я заметил?..
— Вы, батенька, не нахальничайте! Это мое дело, что я пишу.
Доктор тут надулся как кот, отодвигая листы рукой. Илья, нащупав зазор в броне, сразу почувствовал себя легче.
— Извините еще раз. Меня зовут Ильей Сергеичем. Работаю я в музее. Производственная травма, так сказать. Сам не ожидал, что музей такое опасное место, — усмехнулся он, касаясь повязки на голове. — Может быть, чаю выпьем? Вам все равно не спать, да и я… А снотворные я не употребляю, химия. С меня конфеты и бутерброд.
Доктор критически осмотрел Илью и медленно встал со стула:
— Иван Ермолаевич. Бутерброд отставьте, а от конфеты я бы не отказался. Ни головки сахару — схрумали в дневную под ноль, — пожаловался он, подавая руку.
Ординаторская была оборудована обстоятельно и надежно, приспособив идею русской избы к миру ночных дежурств, — примусом в две конфорки95, чайником, похожим на молочный бидон, неисчислимыми кружками, диваном, столом с хлебницей, полной разноцветных обрезков, и громоздким рокочущим «Одифреном»96, в котором наряду с лекарствами хранился НЗ спиртного.
— Вы, наверное, меня за сумасшедшего приняли? — спросил Илья, разливая чай.
— С чего бы? У нас другой профиль. Думал, стряслось что-то. Бывает, пациенты вовремя не расскажут, а ночью схватит, что мочи нет, и забегают как мыши на сыроварне… Вы извините, что я на вас накричал.
— Ничего страшного. Это вы извините. Честно говоря, я хотел незаметно проскочить…
— Но решили немного подсмотреть. Вуайеризм97. Нехорошая страсть, молодой человек. По счастью, я не красна девица, смотреть на меня неинтересно. Чтобы расставить все точки, скажу: я переписывал стихи. Сочиняю прилежно по ночам — курить отучил себя, вот пишу, чтобы занять время.
— Интересный повод для поэзии. Прочтете что-нибудь?
— А вы знаток?
— Чего? Поэзии-то? Нет, не знаток. Любитель низшей категории, буду аплодировать любой рифме, хоть «зайчик-пальчик».
— Хм… Я, знаете, всю жизнь в медицине, поэтому не взыщите.
Тут доктор вынул из стопки лист и заунывно, будто поменяв голос, запричитал:
— … ну, и так далее. Как находите?
— Впечатляет.
— Да?
— Весьма образно, даже пугающе. Все равно, что листать анатомический атлас, оформленный Пикассо.
— Вот и славно. Вы, наверное, думаете: о чем еще он мог накропать, этот докторишка, строящий из себя пиита? А мне, знаете, всю жизнь хотелось писать и всегда это выходило урывками. Так что как поэт я не вызрел и не состоялся. Жаль, жаль… Впрочем, меня публиковали в газете! — добавил он с гордостью. — Ну да будет о поэзии, чай остынет. Если только вы что-нибудь в свою очередь?..
Илья на провокацию не поддался:
— Нет уж, увольте. Когда-то в школе учил, но уже ничего не помню.
— А еще работник культуры… — фыркнул врач-провокатор.
Это был удар ниже пояса. Не в силах не ответить на вызов, Илья выдал, стараясь как можно сильней гнусавить:
Доктор закивал, поджав губы:
— Восхитительно! Ваши?
— Нет, конечно. Все, что смог вспомнить под давлением обстоятельств. Это Бродский.
— Не слышал о таком.
— Уверен, что нет.
— Из эмигрантов?
— Вроде.
— Ну что же, тогда басня!
— С медицинским уклоном?
— А то! — повеселел Иван Ермолаевич, обнаружив благодарного слушателя, и начал декламировать, размахивая руками (Илья невольно задержался на его пальцах, чистых, коротких и сильных, привычных кромсать тела):
У Ильи заломило челюсть. Автор был медиком до мозга костей и тема эта, по-видимому, замыкала на себе все его воображение. Случись ему написать поэму, это будут «Страсти эндокринной системы» или «Ночные думы брыжейки».
