Он остановился и, поколебавшись, свернул в сторону вокзала. У пригородных касс внимательно изучил расписание. Ближайший поезд отправлялся через двадцать минут. Решение пришло само: уехать на ближайшую станцию. Впрочем, ему было всё равно на какую, но просто чтобы не тратить на билет лишних денег. Там до вечера переждать, а потом вернуться снова с пригородным. Уж там-то его искать не догадаются!
Он взял билет, взобрался в вагон, выбрал свободное купе и забился в угол. Народу в вагоне было мало, и Женька был рад этому. Но перед самым отправлением поезда вагон стал заполняться. Первой в купе, занятое Женькой, села женщина лет сорока пяти. Она деловито пристроила на вторую полку многочисленные сумки, из которых выглядывали пакеты, свёртки и даже рыбьи хвосты, и уселась домовито, по-хозяйски, рядом с Женькой. Напротив их сел мужчина в чёрной железнодорожной шинели, рядом с ним — молчаливая женщина, видимо, его жена.
Женщина, пришедшая первой, осмотрелась в поисках собеседника, и обратилась к Женьке:
— Ты что, сынок, печальный такой сидишь, в уголок забился?
Ответа не последовало, но она не успокоилась:
— Или горе какое у тебя приключилось? Так ты его в душе-то не таи, с людьми поделись. Горе одного человека-то завсегда сломит. А люди, глядишь, и помогут.
Женька опять промолчал. Женщина сочувственно вздохнула:
— Ну не говори, коли не хочешь.
— А ты, мать, в город ездила? — спросил её железнодорожник.
— В город, милый, в город, вон гостинцев родственникам купила, — кивнула головой на сумки словоохотливая женщина.
— По делам? Или на базар?
— И по делу. И вот по магазинам.
— А по какому делу-то? — железнодорожник, видимо, был тоже общительным человеком и не прочь был побеседовать в дороге.
— Сын у меня тут, на стройке работает, — охотно откликнулась женщина, устраиваясь поудобнее. — Работал он у нас в колхозе механизатором. Да произошла с ним однажды беда. Аккурат на праздник это было, на петров день, позапрошлым летом. Выпили они с ребятами в честь праздника-то, да, видно, мало показалось. Вот они и решили в магазине, в соседнем селе, ещё водки взять. Да вишь ты, народ-то нынче какой, пешком-то пять вёрст им далеко показалось. Вот они вдвоём, мой да сосед наш, Митрий Самохин, на тракторе и маханули. А спьяну в канаву залетели и перевернулись. Ладно, не задавили никого. Ну всё равно судили, по три года им дали.
— Это что же как помногу? — спросил железнодорожник. — Ведь жертв не было?
— Трактор-то был не его, а чужой. Ну ещё и хулиганство им приписали. Всего на три года и набежало.
«Три года! — ужаснулся про себя Женька Курочкин. — За такой пустяк — три года! А ведь не ограбил он никого, не убил. Сколько же им дадут?»
— Полтора года он в колонии отсидел, — продолжала рассказывать женщина. — А как половина сроку, значит, исполнилось, перевели его тогда в город, на стройку. Вот уж второй месяц он там работает, бульдозеристом. Ну! Совсем другое дело, не как в колонии. И зарабатывает, самому хватает и нам даже помогает.
Она ещё что-то говорила под мерный стук колёс, но Женька уже её не слушал. Забившись в угол, он, как молитву, твердил про себя:
— Господи, только бы обошлось!.. Больше никогда, никогда в жизни, ни за что на свете!
Голос рассказывающей женщины начал его раздражать.
«Тоже мне, мать! — зло подумал он. — Сыну три года дали, а она радуется!»
Он поднялся и вышел в тамбур покурить. Поезд уже начал притормаживать на подходе к станции, когда дверь распахнулась и в тамбур вошли два милиционера. Они мельком, но довольно внимательно посмотрели на него. Женька похолодел и внутренне съёжился. Но они открыли трёхгранным ключом дверь на переходную площадку и прошли в соседний вагон.
Женька с трудом перевёл дух.
— Дурак я, дурак! — мысленно выругал он себя. — Эдак я скоро от телеграфного столба шарахаться буду! Это ведь железнодорожная милиция. А за мной, если что, городская приедет.
Поезд остановился, и Женька сошёл на деревянную площадку, заменявшую здесь перрон. Вокзала как такового не было, так, небольшой деревянный домишко с двумя комнатами: одна для дежурного, в другой стояли для пассажиров два деревянных дивана с высокими спинками, на которых четко выделялись три буквы — МПС, значение которых разгадывалось просто: министерство путей сообщения. В стене из соседней комнаты прорублено окошечко — касса.
День, проведённый Женькой Курочкиным на этой станции, показался ему одним из самых длинных в году. Весь станционный посёлок состоял из нескольких десятков домов, расположенных на трёх улицах, которые Женька обошёл за полчаса. Вернулся на станцию, постоял на перроне, провожая глазами проносящиеся мимо поезда. Они здесь не останавливались, но к каждому выходил из станционного здания дежурный с белым кружком и стоял до тех пор, пока мимо него не промелькнет хвостовой вагон. Затем дежурный уходил в свою комнату, и снова станция погружалась в тишину.
— И как тут люди живут! — удивлялся Женька. — Да здесь с тоски подохнуть можно!
