Муж Веры Афанасьевны, Маринкин отец, умер в восемьдесят четвертом от лейкемии. Страшная это болезнь, и даже Тимофею вспоминать было жутко, как ходили они гда все в больницу, обманывали его, говорили, что он скоро поправится, а тот, кажется, чувствовал уже. Отличный был мужик Виктор Иванович — инженер-электрик любитель преферанса, анекдотов и хорошей закуски, веселый такой, разговорчивый. С Тимофеем они всегда ладили.
Отставной полковник был совсем другим, но появился он вовремя — когда Вера Афанасьевна уже не то чтобы тосковала по мужу, а скорее просто маялась от одиночества и непонимания молодыми. Что это было — любовь? Может быть. В свои тридцать Тимофей плохо представлял, что такое любовь после пятидесяти, но брак оказался прочным. Маринка, правда, относилась к отчиму настороженно, подозревала его во всех смертных грехах и в последнее время утверждала, что ходит он не вахтером сидеть в институт, а к любовнице. Все могло быть (отчим — человек предельно скрытный), но Тимофея больше интересовало другое: откуда у Петра Васильевича деньги? Ну хорошо, раньше была приличная полковничья пенсия — это понятно. А потом, после путча и всех реформ?
Когда оставшийся от Виктора Ивановича «жигуленок» развалился буквально на ходу и с дачи его приперли на веревке, чтобы продать на запчасти, кто сказал: «Вам нужна новая машина»? Тесчим. А Маринка и говорит: «Нам на новую пока не хватает, а развалюху брать не хочется». — «Сколько не хватает?» — поинтересовался тесчим, и по тону вопроса было понятно, что любопытство у него не праздное. «Да штуки три не хватает, папа. — Иногда, в минуту жизни трудную, Маринка называла его папой, и отчим оттаивал, становился не таким суровым. — Штуки три, папа, мы же „Ниву“ хотим для дачи». В итоге он выдал на машину аж четыре штуки. Новенькими хрустящими стодолларовыми бумажками. Номера подряд, а год выпуска — восемьдесят восьмой. Никогда больше Тимофей такой валюты не видел. К тому же чувствовал: деньги у отчима не последние. Что и подтвердилось при покупке мебели. «Откуда?» — мучил Тимофея проклятый вопрос. С полковничьей пенсии этаких бабок не насшибаешь, на синекуре не заработаешь.
Удивительно, что никто в семье, кажется, даже Вера Афанасьевна, не знал, в каких войсках дослужился Петр Васильевич до полковника, по каким городам и весям пролегал его ратный путь. Не любил он вспоминать прошлое, и Тимофей догадывался, что служил его отчим не совсем в войсках, а в тех самых «органах», о которых говорить не принято. Пил Петр Васильевич хоть и часто, но немного и сильно разговорчивее от водки не становился. Однажды только поведал вдруг в связи с каким-то телерепортажем, что воевал в свое время в Эфиопии. Это было интересное откровение. Про Афган, про Египет, Никарагуа, про Анголу даже слышать приходилось, а вот то, что офицеры наши реально сражались в Эфиопии, было для Тимофея новостью, и оставалось только предположить, что это эфиопы и озолотили тесчима на всю оставшуюся жизнь. Ну и эфиоп их мать!
— С ручника снял? — спросила Маринка, когда они, высадив Алика, и попрощавшись с ним, ехали уже по Кольцевой.
Был такой случай еще на старых «Жигулях» — двадцать километров пилил он на ручнике и стер задние колодки в ноль. С тех пор вопрос стал дежурной шуткой. Но сейчас Тимофей даже не улыбнулся. Состояние было уж больно поганое, впору забыть не то что о ручнике, но даже о том, куда бензин заливают. Однако ручник был отпущен, а бак полон. Тимофей давил на газ и мечтал только об одном: как он доедет до дачи, а там у него в сарае припрятана плоская бутылочка грузинского коньяка. По октябрьской погоде коньяк будет прохладным, а в саду еще наверняка остались поздние сорта яблок, и можно будет тут же закусить сладким анисовым, ярко-розовым, с таким чудесным матовым налетом…
С самого утра позвонил Тополь.
— Татьяна, что ты собираешься сегодня делать?
— Ты хочешь спросить, что я делаю сегодня вечером?
— Нет, я серьезно спрашиваю.
— А серьезно, — сказала Верба, — я собираюсь сегодня отдыхать.
— Отличное занятие для понедельника, — похвалил Тополь. — Может, тогда отдашь мне до вечера Лешку с каратом?
— А что, в нашей лавочке уже не хватает профессиональных телохранителей?
— Нет, Верба, мне просто нужны именно эти двое. Мы едем сейчас на встречу с бандитами… Слушай, долго объяснять. Отпусти ребят ко мне, а я тебе еремеевских пришлю, если нужно.
— Не нужно, — сказала Верба.
И через пять минут Лешка с Маратом отчалили.
Еще при жизни Ясеня Лешка Ивлев нравился Вербе, нравился как мужчина: простое открытое лицо, живые, очень неглупые глаза, могучее тело настоящего культуриста. Женат он не был и на Татьяну, рядом с которой проводил большую часть жизни, засматривался порой тоже весьма недвусмысленно.
