С того дня все переменилось в таких спокойных раньше жизнях Ларисы Лутовининой и Валерия Дидковского. Валерка уже не мог себе позволить ежедневно забирать Ларочку из института, ведь был уже не студентом, а молодым специалистом банковского дела. Валера нынче служил заместителем начальника отдела кредитов в одном из крупнейших московских банков, и ежедневно отпрашиваться с работы в два-три часа пополудни не мог себе позволить. Освобождался не раньше семи часов, когда уже невозможно было обнаружить Ларочку дома. Потому что к тому времени они с Горожаниновым обычно бродили, взявшись за руки, где-то по арбатским переулкам, или неторопливо жевали гамбургеры и картошку-фри в Макдоналдсе, запивая молочным коктейлем или приевшейся Кока-колой. А может, в эту минуту они сидели где-нибудь в зрительном зале маленького кинотеатра на окраине Москвы, непременно в последнем ряду, и целовались до одури, до умопомрачения? Валерка сходил с ума от ревности, от ненависти к единственному другу. Сходил с ума, но ничего не мог поделать, ровным счетом ничего! Он пытался вышибать клин клином, проводя все вечера и даже ночи у Кристины, пытался забыть о предательстве ближайших друзей в ее жарких объятиях. Иногда вымещал на ней злость и обиду, словно перед ним лежала не она, а подлая предательница Ларочка Лутовинина, и он мстил, мстил ночь напролет, доказывая ей, кто в доме хозяин, демонстрируя мужские свои способности, рычал и срывал зубами пеньюар из тончайшего батиста с ее хрупкого горячего тела, целовал жестоко, до боли, до синяков, утверждаясь в роли властителя женских душ и тел. В пылу похоти забывал на несколько коротких мгновений боль предательства, переставал понимать, что не над Ларочкой в данную минуту устанавливает господство, а всего лишь над Кристиной, которая и без того принадлежит ему столько лет безраздельно и безоговорочно, целиком и полностью. И, вдруг очнувшись от минутного затмения разума, не столько увидев, сколько почувствовав, осознав, что рядом с ним все та же привычная до оскомины Кристина, а Ларочка, быть может, в эту же самую секунду точно так же стонет, сладострастно и похотливо, но не в его объятиях, а под руками опытного ловеласа, вероломного предателя Генки, Дидковский заливался слезами обиды, позорно бежав в ванную, подальше от сочувствующих Кристининых глаз…
Изольда Ильинична не столько увидела, сколько почувствовала, что что-то не так. Именно почувствовала, потому что видеть сына она теперь могла крайне редко. Но даже в те редкие мгновения Валеркин затравленный взгляд говорил о многом. Тревога поселилась в материнском сердце. Воспользовавшись моментом, когда Дидковский заехал домой переодеться перед визитом к Кристине, она поставила вопрос ребром:
— Валерик, это ничего не даст.
— Что именно? — равнодушно спросил Дидковский.
— Твое молчание, твоя замкнутость. Так проблемы не решаются, таким манером их можно только загнать подальше и вырастить до неразрешимых размеров.
Валерка не ответил. Но и не ушел от разговора. Он лишь устало плюхнулся в кресло, вытянул длинные кривоватые ноги и печально опустил голову.
— Ларочка? — спросила догадливая мамаша.
Валерка снова не ответил, лишь чуть заметно качнул головой.
— Проблемы?
Вот тут Дидковский сорвался:
— Нет, мама, у меня все просто отлично! А что у меня, по-твоему, еще может быть с Ларочкой, кроме проблем?!
Изольда Ильинична мирно ответила:
— Ну, раньше-то у тебя с ней проблем не было, все ведь было нормально.
Валерка продолжал беситься:
— Это раньше! Ровно до тех пор, пока Горожанинов не вернулся из своих америк. Тогда я ей был нужен, а теперь — мордой не вышел! Теперь она нашла себе покрасивше!
— Ну, ты не спеши так кипятиться, скорее всего, это только твои подозрения. Ведь раньше, до его отъезда, между ними ничего не было? Быть может, и сейчас ничего нет, и это все только твое больное воображение? Или есть факты?
Валерка дерзко взглянул матери в глаза:
— Если тебя интересует, держал ли я свечку, то нет!
Изольда Ильинична брезгливо скривилась:
— Фу, Валерик, не хами. И вообще, это грубо. Ты прекрасно понял мой вопрос.
Дидковский попытался взять себя в руки, вздохнул поглубже, успокаивая распоясавшиеся нервы.
— Прости, мама, я действительно позволил себе лишнего. Прости. Нет, на самом деле у меня нет фактов их близости, я могу об этом только догадываться по их постоянному отсутствию дома. Я ведь ни того, ни другого не видел уже целых две недели! Ты представляешь? Две недели!!! Вот ты мне и скажи, чем они могут заниматься, если я две недели не могу застать дома ни одного из них? По-моему, нетрудно догадаться без всяких доказательств.
Изольда Ильинична присела в соседнее кресло, потрепала сына по безвольно свисающей с подлокотника руке.
