– Не могу сказать наверное, сколько раз обернулись мы по краям этой воронки. Может быть мы кружились по ней не меньше часа, и – как бы сказать? не плавали, а словно летали, подвигаясь понемногу все больше и больше на средину вала, с каждым оборотом подходя все ближе ко внутреннему скату его. Во все это время я не выпускал кольца ни на одно мгновение. Брат стоял на корме, держась за пустую бочку, крепко привязанную к палубе. Когда подплыли мы к краю бездны, он, не помня сам себя от ужаса, бросился к кольцу, стараясь схватиться за него; но оно было узко для четырех рук, и вот он стал ломать пальцы мне с таким бешенством, так сильно, что я в жизнь свою не чувствовал такой боли. Бороться с ним не хотелось мне. Все равно, за что ни держаться, подумал я, отдал ему кольцо и отступил назад к бочке. Не трудно было сделать это. Шхуна кружилась довольно ровно на своем киле, увлекаясь огромным валом водоворота. Только что успел я укрепиться на новом месте, она круто повернулась на штирборт и полетела стремглав в бездну. Я прошептал наскоро молитву и думал – все кончилось!
– На самом раскате спуска я зажмурил глаза и не смел открыть их, ожидая смерти и готовясь вступить в смертный бой с волнами океана. Но вот проходит минута за минутою – я жив; чувствую, что перестал падать, и что шхуна идет по-прежнему, как шла она на пенистом поясе водоворота. Я приободрился и опять открыл глаза.
– Никогда не забыть мне того ужаса и удивления, с которыми глядел я вокруг себя. Шхуна будто висела посреди внутреннего ската широкой и глубочайшей воронки, совершенно гладкой и черной, как уголь. Полный месяц, из отверстия, о котором я говорил вам, бросал во всю длину покатых боков ее, вертевшихся с необычайной скоростью, целые потоки золотистого света, почти до самого дна пропасти.
– Сначала я мог рассмотреть одно только это грозное сияние. Но потом, когда собрался с мыслями, глаза мои невольно обратились вниз, в глубину бездны. Ничто не мешало мне смотреть туда. Шхуна висела наклонно на скате воронки. Она хоть и прямо неслась на своем киле, но палуба лежала параллельно к воде, а вода скосилась под углом больше, чем в 45 градусов, потому и выходило, как будто стоял я не на палубе, а на ребрах корабля. Впрочем, не трудно было держаться мне в этом положении, верно от быстроты, с какою несло нас.
– Лучи месяца доходили, кажется, до самого дна пропасти; но я ничего не мог разглядеть там. В глубине лежал густой туман, на котором изогнулась чудная радуга. Туман или брызги происходили, конечно, от столкновения огромных стен этой воронки, при встрече их друг с другом у самого русла. Но кто опишет тот крик, который рвался к небу из глубины этого тумана!
– Когда скользнула шхуна с пенистого пояса во внутрь бездны, мы в тот же миг пронеслись по скату на большое пространство; но потом опускались несравненно медленнее. Шхуна шла не все одинаково. То описывала она небольшой круг по скату воронки, то пробегала всю окружность ее. Однако же, несмотря на медленность спуска, приближение наше ко дну пропасти было очень заметно.
– Посмотревши вокруг себя на эту широкую степь черной влаги, по которой носило нас, я заметил, что не одни мы были в объятиях водоворота. И выше, и ниже нас виднелись обломки кораблей древесные пни, большие груды деревянных строений с целой кучею домашней утвари, изломанных сундуков, досок и бочек… Я уж говорил вам о ненатуральном любопытстве, которое заменило прежний испуг мой. Оно все усиливалось, по мере приближения к страшной развязке. С необыкновенным любопытством наблюдал я теперь за множеством этих вещей, который попали сюда вместе с нами. Рехнулся я, что ли – но только мне было приятно следить за той быстротою, с какой обгоняли они друг друга, опускаясь в непроницаемый туман бездны. «Эта сосна, сказал я один раз самому себе, утонет скорей всех остальных обломков.» Вышло не так. Голландский купеческий корабль обогнал ее и потонул прежде. Сделавши несколько подобных предположение и ошибаясь всякой раз, я дошел наконец, вследствие неверности своих расчетов, до такого размышления, от которого сильно забилось сердце в груди моей.
